МУШОИРА

Уже пришла вечерняя пора, Сошла жара.
Идите к нам: у нас мушоира, Мушоира!
Здесь близким друг становится далекий, Здесь праздник мастерства, Здесь рифмы соревнуются, и строки, И чувства, и слова.
Чьи краски ярче? Глубже описанье? Чья мысль остра?
Звенит, гремит поэтов состязанье — Мушоира!
Для цветника поэзии восточной, Для звонкого созвучья, мысли точной Не нужен пышный или душный зал: Поэт, придя сюда, с собою взял Лишь песню, песню Нила или Ганга, И только удивительный навес С плодами нарисованными манго Слегка нас отделяет от небес.
И вечер, голубей Бенгальского залива, Нас окружает с четырех сторон, И в блеске звезд, вдали горящих горделиво, Свет наших ламп чудесно повторен, А ветерок приносит с побережий То запах трав, пронзительный и свежий, В котором есть вечерняя роса, То песню девушек индийских, То птиц неведомых, но близких Пленительные голоса.
Вы вдохновенья слышите приказ?
Веленье смелого пера?
Друзья, идите к нам, идите к нам! У нас
Мушоира!

Читать далее МУШОИРА

НА МАЯКЕ

С высокой скалы, где стоял стеклянный фонарь маяка, смотритель Никита Алексеевич увидел на светло-зеленой воде пустынного моря темную точку — моторную лодку. Она беспомощно болталась на волнах, удаляясь от берега.
Небо над Байкалом было ясное, но все чаще налетали порывы холодного воздуха — гонцы осеннего «горного» ветра. За границами залива, защищенного от ветра лесистыми горами, волны уже бежали в открытое море, вода поседела.
С маяка далеко виднелась узкая извилистая береговая линия. Бездымным, легким желтым пламенем были охвачены высокие лиственницы, среди темной зелени кедровника яркими пятнами выделялись рябиновые деревья с узорчатыми красными листьями и гроздьями ягод. Вдали, на восточном берегу Байкала, розовели снежные вершины Хамар-Дабанского хребта. Никита Алексеевич, обеспокоенный, еще раз взглянул на лодку и стал поспешно спускаться по деревянной крутой лестнице.
На песке у самой воды рядком сидели четыре собаки, настороженно подняв острые уши. Трое ребятишек возились возле них. Шестилетний Сергунька все пытался поднять рослого Мушкета и сесть на него верхом. На крыльце дома стояла жена с меньшим сыном на руках. Заслонив ладонью глаза от солнца, она всматривалась в даль озера. Читать далее НА МАЯКЕ

НАСТОЯЩИЙ АМЕРИКАНЕЦ

«Слышу я: Америка поет»,— писал Уот Уитмэн.— «Слышу разные ее напевы…». Голоса, которые прославлял наш поэт, разумеется, не те, которыми заполняет нынче эфир «Голос Америки», и об этом небесполезно напомнить. Столько мрака сгустилось за последнее десятилетие над нашей страной, что порой мы склонны забывать об ее исконной славе и красоте. Даллес и сенатор Истлэнд не представляют истинную Америку. Они — если применить маккартистскую терминологию — и есть подлинные «антиамериканцы».
Я хочу написать о настоящем американце. Имя его — Ро-куэлл Кент.
Как художник, Кент пользуется мировой известностью. Но чтобы обрисовать его облик во всей полноте, надо сказать о нем как о гражданине и человеке.
«Мне свойственно чувство гражданского долга,— сказал как-то недавно Рокуэлл Кент.— Когда я берусь за кисть и палитру, я еще не вполне гражданин. Моя обязанность — защищать права моего народа и бороться за них всеми способами, какими только могу». Читать далее НАСТОЯЩИЙ АМЕРИКАНЕЦ

ПОСЕЙДОН, БОГ МОРЕЙ

К полудню в Акрополе было шумно и людно, как на площади.
Гиды, с привычной ловкостью взбираясь на древний мрамор, тараторили на всех языках, заглушая друг друга. Не успевали вы миновать группу учтивых шведов, которую вел энергично жестикулирующий толстяк с четками в руке, как
натыкались на хорошенькую девицу в темных очках. Она сидела, разложив на тысячелетних ступенях оборки своей юбки, и объясняла изнывающим от жары англичанам, как выглядела Афина Дева, исполненная Фидием из золота и слоновой кости.
Несколько французских архитекторов с молитвенным выражением на лицах зарисовывали кариатиды Эрехтейона. Молодые люди, пугающе похожие друг на друга, предлагали сняться на фоне Пропилеев. Щелкали фотоаппараты всех систем и всех стран. И над всей этой сутолокой и гамом возвышались ни с чем не сравнимые колонны Парфенона.
С севера они были слепяще-белыми, а с южной стороны казались золотистыми и теплыми, как человеческая рука.
Не знаю, сколько времени пробыла я на горе. Спускаясь, я наткнулась на проворного немолодого человека в пенсне. Он ринулся ко мне, скользя по мраморным обломкам, и ловко, как веер, развернул набор открыток.
—    Ника Аптерос! — радостно воскликнул человек в пенсне и попытался сунуть мне открытки. Голос у него был звучный, как труба — Бери найс! Читать далее ПОСЕЙДОН, БОГ МОРЕЙ

САМЫЙ КРАСИВЫЙ НА СВЕТЕ

Хозяйка лавочки все еще стояла у дверей. Это была толстая итальянка в пестром бумажном платье, добродушная и приветливая. Утром, проходя мимо, я купила у нее брелок с видами Капри. Сейчас она снова зазвала меня.
—    Может быть, синьора купит кастаньеты? — спросила она с сомнением и на всякий случай лениво прищелкнула кастаньетами.
Засмеявшись, я покачала головой. Нет, мне не нужны были кастаньеты. Хозяйка огорченно посмотрела на меня.
—    Торговля сегодня идет плохо,— пожаловалась она,— Туристы сейчас так расчетливы! Все стали скупы, как французы. Что продала я сегодня? — Она пожала плечами.— Пустяки! А ведь синьора видит, какой в моем магазине выбор…
Она обвела широким жестом товары, вынесенные прямо на улицу, под полосатый тент.
Здесь висели пестрые соломенные сумки, кастаньеты, украшенные изображением ласточек, бутылочки кианти в плетенке, рассчитанные на один глоток, брелоки для автомобильных ключей, яркие наклейки, которые туристы приклеивают на стекла своих машин. Заведенная ключом балерина меланхолически кружилась, стоя на игрушечном рояле. В его крышке отражался слепящий полуденный луч.
Эти были те бесполезные и недорогие сувениры, которые увозят с собой туристы всех стран в тщетной надежде, что про-
буждаемые ими воспоминания повторят хоть на миг то неповторимое чувство, что было пережито под сводами Лазурного грота или у фонтанов Рима. Читать далее САМЫЙ КРАСИВЫЙ НА СВЕТЕ

ЦЕЙ МОЗАМБИК

Старшую горничную на втором этаже звали тетя Поля.
Это была полная пожилая женщина с большими ногами в мужских полуботинках. Уборщицы боялись ее как огня. Чистота была страстью тети Поли; она была обуреваема этой страстью с силой, поразительной даже для деревни Радьки, откуда тетя-Поля была родом. Было хорошо известно, что радьковские хозяйки — завзятые чистухи и каждый день, приготовив обед, заново белят печку. Но тетя Поля, когда жила в Радьках, белила каждый день не только печку, но и стены хаты. До таких вершин радьковские хозяйки добраться были не в силах.
Из Радьков тетя Поля уехала двадцать пять лет назад, но боевой дух был в ней неукротим по-прежнему. В этой маленькой тихой гостинице она быстро завела свой порядок. Каждое утро молодые уборщицы под ее началом драили коридор и номера, как матросы палубу. Они терли стекла, пока те не начинали излучать сияние. Но тут к окошку подходила тетя Поля. Она делала несколько неуловимых кругообразных движений тряпкой, и стекло становилось невесомым, как солнечный луч. Отступив на несколько шагов, тетя Поля критически осматривала свою работу, прищурив глаз, подобно художнику, сделавшему последние мазки. Читать далее ЦЕЙ МОЗАМБИК