ПОСЕЙДОН, БОГ МОРЕЙ

К полудню в Акрополе было шумно и людно, как на площади.
Гиды, с привычной ловкостью взбираясь на древний мрамор, тараторили на всех языках, заглушая друг друга. Не успевали вы миновать группу учтивых шведов, которую вел энергично жестикулирующий толстяк с четками в руке, как
натыкались на хорошенькую девицу в темных очках. Она сидела, разложив на тысячелетних ступенях оборки своей юбки, и объясняла изнывающим от жары англичанам, как выглядела Афина Дева, исполненная Фидием из золота и слоновой кости.
Несколько французских архитекторов с молитвенным выражением на лицах зарисовывали кариатиды Эрехтейона. Молодые люди, пугающе похожие друг на друга, предлагали сняться на фоне Пропилеев. Щелкали фотоаппараты всех систем и всех стран. И над всей этой сутолокой и гамом возвышались ни с чем не сравнимые колонны Парфенона.
С севера они были слепяще-белыми, а с южной стороны казались золотистыми и теплыми, как человеческая рука.
Не знаю, сколько времени пробыла я на горе. Спускаясь, я наткнулась на проворного немолодого человека в пенсне. Он ринулся ко мне, скользя по мраморным обломкам, и ловко, как веер, развернул набор открыток.
—    Ника Аптерос! — радостно воскликнул человек в пенсне и попытался сунуть мне открытки. Голос у него был звучный, как труба — Бери найс!
Наконец я спустилась на автобусе в Афины.
Зной уже не был таким тяжким, как утром.
На перекрестке полицейский в белом шлеме пропускал поток машин, картинно взмахивая жезлом. У стены площади, зацепившись друг за друга ножками, словно спящие насекомые, лежали сложенные в кучу столики. Официанты в коротких курточках неторопливо расставляли столики прямо на площади. Это значило, что жара начала спадать.
Незаметно я ушла довольно далеко.
Я забрела на какую-то тесную улицу. Окна в домах были распахнуты настежь, и вся улица по-домашнему пахла тушеными баклажанами и рыбой. Возле маленькой парикмахерской кучка пожилых греков в белых пиджаках о чем-то спорила, держа в руках свежие газеты. Время от времени в беседу вмешивался парикмахер, бросая намыленного до. ушей клиента и выскакивая на улицу. Крик стоял такой, будто сгорело полгорода.
Чуть поодаль две седые розовощекие англичанки старательно фотографировали очередные развалины. Кончив снимать, англичанки посовещались и вошли в маленькую кофейню. Я зашагала вслед за ними.
Хозяин, приветливый брюнет с большим носом, устремился к столику.
—    Бекон энд эгс! — решительно сказали англичанки.
Хозяин ласково смотрел на них и молчал, не двигаясь с
места.
—    Бекон энд эгс!—повторила англичанка уже менее уверенно.
Хозяин улыбнулся еще приветливей и вздохнул. Переглянувшись, англичанки нарисовали на бумажной салфетке яйцо.
—О! — закричал хозяин, подпрыгнув на месте.
Он расплылся в улыбке и помчался на кухню. Спустя минуту он вернулся, неся полную тарелку слив, и торжественно водрузил ее на столик перед англичанками.
—    Бекон энд эгс…— сказала старшая из англичанок упавшим голосом.
Хозяин кротко глядел на нее, наклонив набок голову.
—    Кофе! — сказала она, махнув рукой,— Ту кофе!
Поглядев на них, я сразу заказала себе кофе, и хозяин снова
умчался на кухню. Он принес крепчайший, благоуханный кофе, ледяную воду в запотевших бокалах и блюдечки с вареньем. Варенье было густым и красным, как коралл. Уставившись на него, англичанки растерянно закудахтали, но потом браво взялись за ложки.
В это время дверь открылась, и вошел новый посетитель. К ужасу моему, я узнала в нем все того же деятеля в пенсне, которого видела в Акрополе.
Он ринулся ко мне, как к старому другу, и, сделав обнадеживающий жест, опять исчез за дверью. Проворство его было поразительным. Через секунду он вернулся в сопровождении унылого, высокого, как жердь человека, обвешанного с ног до головы гирляндами морских губок.
—    Сувенир оф Афин! — торжествующе закричал мой знакомец трубным голосом и ткнул мне в руки огромную губку в целлофане.— Тре шарман, мадам!
Он так сиял, так восторженно размахивал губкой, так призывал продавца, меланхолично уставившегося на меня коричневыми, как финики, глазами, хозяина кофейни и даже англичанок восхищаться моим будущим приобретением, что я не выдержала и малодушно купила губку. Взяв деньги, продавец побрел к выходу. Человек в пенсне, ласково лопоча, устремился за ним.
Выйдя из кофейни, они остановились на углу.
Лицо проворного афинянина сейчас было решительным и величественным, как у полководца. Продавец медленно отсчитал от моих денег две бумажки и, грустно глядя на них, протянул ему. Тот сунул свой заработок в карман и зашагал по улице фланирующей походкой человека, закончившего удачный деловой день.
Вскоре ушла и я.
Везде было полно народа; казалось, что все Афины высыпали на улицы, площади и скверы, радуясь, что схлынула жара.
За столиками кафе, вынесенными прямо на тротуар, прочно сидели посетители, всем видом показывая, что не скоро расстанутся с давно выпитой чашкой. Постукивая тонкими, как гвозди, каблучками, шли афинские модницы в колышущихся, словно пружинящих юбках. Их волосы красиво развивались на ветру и блестели здоровьем от Sebastian Professional. Стройные их ноги без чулок казались золотистыми от загара. Франгы в остроносых штиблетах разгуливали, останавливаясь у каждой витрины.
Мелькнула в толпе пожилая женщина в черном.
Женщина шла сквозь шумную, неторопливо двигающуюся толпу, как бы неся на своих темных одеждах отблеск боев за свободу страны. По ком носила она траур? Где, в каких городах, на каких вершинах похоронено тело сына, погибшего от пули врага?
Я стояла посреди тротуара, и толпа обтекала меня. Неожиданно возле меня кто-то остановился.
Обернувшись, я узнала своего приятеля с горы Акрополя.
—    Ду ю лайк Афины, мадам? — бодро сказал он.— Тре шар-ман, маленький Париж… О?
Я схватилась рукой за дверцу проезжающего мимо такси.
Под мышкой у меня была по-прежнему зажата злополучная губка в целлофане, с которой я прошагала по афинским улицам с таким чувством, будто собралась в баню. Я сунула губку в угол машины.
В это время дверца приоткрылась и показалась уже знакомая мне голова.
—    Я могу показать вам Афины,— сказал трубный голос, и мой знакомец в пенсне радостно улыбнулся.— Храм Зевса, театр Ирода Аттика, Одеон, театр Диониса… Величайшие памятники древности! Вам понадобится не более пятнадцати минут, чтобы все это объехать. Люди, не знающие Афин, тратят на это весь день, мадам! Оф коорс! — Он говорил на ужасном, но бойком английском языке.
Покачав головой, я потянула к себе дверцу. Но знаток памятников древности крепко держал ее.
—    Это будет стоить вам совсем недорого, мадам…— жалобно сказал он. На его смуглом морщинистом лице вдруг появилась детская, обезоруживающая улыбка.— Совсем чепуха! Э литтл мани!
Я запнулась только на секунду. Но он уже уселся рядом с шофером и небрежным тоном приказал ему что-то. Машина покатила по улицам Афин.
Мой провожатый тараторил без умолку. Размахивая руками, он произносил длинные монологи при виде каждой мало-мальски стоящей развалины, добросовестно отрабатывая свои «литтл мани».
Он спросил, откуда я приехала, и я ответила. После этого его монологи стали еще более пространными, он сопровождал их таким количеством жестов, словно перед ним была глухонемая. Время от времени в беседу включался шофер, тоже произнося горячие фразы, из которых я ровно ничего не понимала. Лысый человек, читавший газету у киоска, поздоровался с шофером, и тот приветствовал его, подняв обе рули и бросив руль. Послышался визг покрышек идущей позади нас машины. Шофер не обратил на это никакого внимания.
Сейчас мы ехали по тихой, тенистой улице. У решетчатых ворот стояли караульные — высокие ребята в юбочках, в алых фесках с длинными черными кистями, в туфлях с помпонами и загнутыми носами,— нарядные, как карточные валеты.
—    Это дворец нашего короля,— сообщил мой провожатый, показав на караульных с гордостью.— Вери найс, а?
Мы пересекли площадь и проехали мимо большого ресторана. К дверям его подкатывали машины немыслимых расцветок — розовые, голубые, желтые с черными крыльями, как бабочки… Сквозь зеркальные стекла было видно, как бармен за стойкой, священнодействуя, выжимал сок в фужеры со льдом.
—    Это наш самый дорогой ресторан,— сказал мой провожатый. Сбоку мне были видны его тощая шея и слегка обвисшая щека, щека пожилого человека.
Теперь мы ехали по улице со множеством магазинов. В витринах стояли манекены, одетые точно так же, как девушки, идущие мимо них, с такими же маленькими кудрявыми головками Афродиты. На одно из зданий, по которому, соперничая с закатом, бежали молнии реклам, мой спутник показал.
—    Это наш самый дорогой магазин,— сообщил он.
Я промолчала.
—    Вы обратили внимание, что у нас девушки не носят чулок? — предупредительно спросил он.— Сейчас такая мода,, В тот день, когда королева в первый раз летом появляется без чулок, все афинские девушки тоже снимают чулки. Как королева, так и они. Это, знаете, у нас так принято. Любая девушка может себе позволить подражать королеве.
—    Вот оно что! — сказала я.
Мы опять пересекли какую-то площадь, и я увидела большое здание.
—    Это наш университет,— сказал мой провожатый.
—    Самый дорогой? — полюбопытствовала я.
Он покосился в мою сторону и ничего не ответил.
Наступила небольшая пауза. Потом мой спутник что-то скомандовал шоферу, бросив стыдливый взгляд на счетчик, и машина свернула.
—    Сейчас мы увидим триумфальную арку императора Адриана,— бодро произнес он.
—    Послушайте,— сказала я.— Покажите мне тот район, где вы живете.
—    Где я живу? — удивился он.
—    Ну да.
—    В Афинах нет трущоб на окраинах,— тревожно сказал он.— Это очень красивый, благоустроенный европейский город.
—    Ну-ну,— сказала я.— Про это я уже слыхала. Маленький Париж.
Опять наступила пауза.
—    Так вы в самом деле хотите поехать в район, где я живу? — спросил он.
—    В самом деле.
—    Но это далеко отсюда.
—    Ничего, я не устала.
Он задумчиво хмыкнул.
—    Так-таки прямо сейчас и поедем?
—    Давайте,— сказала я.
Он опять задумчиво хмыкнул. Потом что-то сказал шоферу, и мы покатили.
Сейчас мы ехали по шумной улице с мастерскими, где можно было увидеть сапожников, латающих башмаки, гончаров, расписывающих глиняные кувшины, мастериц, сидящих за швейной машиной и бросающих любопытные взгляды в окно. Под деревянным навесом шла шумная торговля всяким дешевым барахлом. Каменотес, постукивая молотком, возился у ворот с глыбой мрамора. Где-то запел во все горло петух, точно в деревне. Шмыгнул мальчуган, в правой руке он нес большую медную тарелку, висящую на металлических стропах. На тарелке стоял дымящийся кофейник, тоже медный, и две крошечных чашки. Вместе со всем этим хозяйством мальчуган едва не угодил под машину.
Шофер заорал на него, как полагается всякому шоферу, а мальчуган, подтянув штаны, показал ему язык, как полагается всякому уважающему себя мальчику, и побежал дальше.
Провожатый мой ерзал на сиденье. Объяснять тут было совершенно нечего, и ему приходилось молчать, что явно было для него мучительно.
—    Давайте я. вам расскажу легенду о богине Афине,— наконец решительно сказал он.— Однажды Афина поспорила с Зевсом о том, кому будет принадлежать город. Она взмахнула рукой, и из земли…
—    Ох, ради бога! — взмолилась я.
Он виновато умолк.
Сквозь окно повеял запах водорослей и остывающего песка. Мы проехали еще немного, и я увидела плоский берег с твердой песчаной полосой, хорошо укатанной прибоем. У самой воды тянулась малахитовая кромка водорослей. Маленькие волны накатывались на песок. Вдоль дороги белели хибарки рыбаков.
—    Стоп! — вдруг заорал мой спутник, подняв вверх руки.
По шоссе, тяжело ступая, шла высокая, грузная женщина.
Мой спутник выскочил, и женщина бросилась к нему.
Она заговорила с ним по-гречески, быстро, страстно, то всплескивая руками, то делая такой жест, словно отрывала что-то тяжелое от груди. Глаза ее были заплаканными. Мой провожатый тоже что-то кричал ей в ответ, и чем больше они говорили, волнуясь и перебивая друг друга, тем мрачней становилось его лицо. Наконец, он вернулся к машине.
—    Ай эм сори,— сказал он, не глядя на меня.— Мне нужно на одну секунду задержаться здесь. Разумеется, я попрошу шофера выключить счетчик,— добавил он поспешно.— Ай эм вери сори.
—    Что-нибудь случилось?
Он молчал и смотрел на женщину. Она была немолода, с полной, бесформенной фигурой, но лицо еще было красивым. В особенности хороши были глаза и рот, с чуть поднятыми вверх уголками. Слезы ее не портили.
—    Это моя жена,— нерешительно произнес он.— Она сказала, что в семье нашего соседа несчастье. Я хотел бы туда зайти. Впрочем, если вам не угодно, мы можем поехать дальше…
—    Конечно, идите.
Но он продолжал стоять, переминаясь.
—    Я не испортил вам настроение? — наконец спросил он и покраснел. У него был кирпичный румянец пожилого человека.— Это не полагается — портить настроение клиенту. Сейчас мы поедем назад, и я пекажу вам театр Диониса. Величайший памятник древности.
—    Будет вам,— сказала я.
—    Так я пойду… — Он продолжал нерешительно топтаться на месте.— Сейчас жена принесет вам стул. Вы можете полюбоваться морем. Это Саронический залив, один из красивейших заливов Европы,— сказал он и вздохнул.
—    Слушайте,— сказала я,— Можно мне пойти вместе с вами?
—    Со мной?
—    Ну да.
—    Вы серьезно хотите туда пойти?
—    Я же вам сказала. Если это удобно, конечно.
—    А зачем вам это нужно? У вас может испортиться настроение.
—    Давайте идем быстрей. Может быть, я тоже смогу чем-йи-будь помочь. Что у них стряслось?
—    Несчастье,— сказал он упавшим голосом.— Большое несчастье. Идемте скорее.
Мы почти побежали по дорожке к низенькому дому.
Но едва мы подошли, как в дверях показалась женщина. Она еле стояла на ногах. Прическа ее рассыпалась, волосы упали на плечи; обе руки она приложила к шее.
Мой спутник что-то спросил у нее, задыхаясь от быстрого бета, но женщина только помотала головой и укусила палец. Мы взбежали на крыльцо. После яркого багрового солнца, висящего над морем, комната показалась совсем темной.
—    Господи…— сказал мой спутник.— Господи боже мой!
На кровати, прикрытый простыней до подбородка, лежал человек. Длинное тело его казалось огромным. Глаза были закрыты. По выражению отчужденности и строгости на его большом желтом лице я поняла, что он мертв.
В углу стояли трое детей: два мальчика лет по двенадцати — тринадцати, и девочка чуть поменьше. Они смотрели на мертвого отца, не двигаясь, точно окаменели. Над ними в углу виднелась икона — дева Мария держала на руках младенца, крошечного, как лист.
—    Ох! — сказал мой спутник.— Господи, какой бедняга! Не повезло ему. Теперь уже все. Теперь уже ничего не будет. — Он заплакал.
Женщина по-прежнему стояла в дверях, приложив обе руки к шее, сухие глаза ее блестели, точно у нее был жар.
—    Теперь уже все,— сказал мой спутник. По морщинистому лицу его бежали слезы.— Пойдемте отсюда. Что можно сейчас сделать? О господи, я так и знал!
Мы вышли.
Жена что-то быстро и испуганно ему сказала, но он только отмахнулся. Женщина в дверях сжала оба кулака и запрокинула голову. Казалось, она хотела крикнуть. Глаза ее закрылись.
—    Я даже не представляю, как она будет без него жить,— сказал мой спутник, вытирая слезы ладонью.— Есть женщины, которые не умеют жить одни. Он ее слишком любил. Он из сил выбивался, чтобы у них все было. Но ему не везло! До чего же ему не везло, господи!
Мы медленно пошли по дорожке к шоссе.
—    Просто бывают такие невезучие люди,— произнес шепотом мой спутник, смотря перед собой.— Очевидно, в этом все дело. Вот у меня, например, все как-то по-другому. Я умею за-
работать! — сказал он дрожащим голосом.— И мне везет, оф коорс. А он вечно влезал в историю.
Он обернулся и посмотрел на дом. Женщина по-прежнему стояла в дверях.
—    Ну, что вам сказать? — Он махнул рукой,— К примеру, был он шофером такси. Кажется, хорошая работа, правда? Вы бы его видели, когда он сидел в машине. Высокий, красивый, как черт, даже пассажирки на него заглядывались, в особенности американки. И на тебе! Он тут же влез в историю.— Мой собеседник всплеснул руками.— Вез из Пирея иностранца, взял его возле «Флипп-бара», на набережной, И тот по дороге стал молоть черт знает что, и про него и вообще про греков. Спьяну, конечно. Тут знай одно: терпи и не связывайся. Такое уж шоферское дело. А мой приятель, представляете, что сделал? Взял да и высадил своего пьянчугу по дороге в Афины! Тот, натурально, полез в драку. Тогда мой дружок стал в позицию… — Он слегка опустил плечи и показал, как становятся в боксерскую позицию.— И двинул его чуть-чуть, так, что тот повалился на асфальт. Потом подобрал его, аккуратно уложил в машину и повез к нему домой. По дороге пьянчуга был уже в полном порядке. Но, можете представить, он оказался какой-то важной птицей. Если уж не повезет, так во всем! Он пожаловался на моего дружка, и того уволили из гаража. И потом уже ни в один гараж не брали, оф коорс, все из-за того, что он вечно влезает в истории. Вот как оно было.
Он опять обернулся. Его жена подошла к женщине, стоящей в дверях, и попробовала ее увести. Но та замотала головой и прижалась щекой к косяку.
—    Что же было дальше? — спросила я.
Перед моими глазами все еще стояло строгое, неподвижное лицо над белой простыней. Смерть уже изменила это лицо. Как быстро мертвые отходят от нас туда, к другому краю…
—    Что дальше? — переспросил мой спутник.— Они продали все, даже стулья. Наконец его нанял на свою яхту богатый француз. Француз носился, как угорелый, из одного моря в другое. С ним всюду ездила какая-то мексиканка с зелеными глазами и прической, как конский хвост,— очень красивая девка, между прочим, вери, вери найс. Они были и в Коломбо, и в Сингапуре, и еще черт знает где. Я его видел, этого француза, никакой он не был яхтсмен, обыкновенный толстяк с животом и тонкими ножками. Но он платил хорошо, и мой приятель мог бы заработать. И тут вдруг опять началась история!
Он долго сморкался, и несколько секунд мы шагали молча.
—    Можете представить,— продолжал он,— мексиканка влюбилась в моего друга, как сумасшедшая.— Мой собеседник по-
жал плечами.— Подумаешь, большое дело! В меня тоже многие влюблялись,— сказал он и поправил пенсне.— Но он немедля влез в историю, оф коорс. Высадился в первом порту и поплыл на угольщике назад в Пирей. И от всех его заработков только и осталось, что на старую моторную лодку. Он купил лодку и начал рыбачить. И наконец ему повезло.
Мой спутник остановился и снял пенсне.
Тут я увидела, что у него добрые, помаргивающие, растерянные глаза. Без пенсне он выглядел совсем по-иному, чем тогда, когда носился между колонн Парфейона, воинственно блестя стеклами. Жена подошла к нему и начала что-то говорить, а он глядел, терпеливо помаргивая, и под глазами у него были мешки. Они стояли рядом, оба немолодые, чем-то похожие друг на друга.
Наконец жена отошла.
—    Может быть, вы торопитесь? — спросил он и покосился на шоссе. Там стояла машина, блестя под солнцем, и шофер смахивал с нее мягкой кисточкой пыль.
—    Что же было дальше? — опять спросила я.
—    Да,— сказал он, вздохнув.— Я же говорю, что ему, наконец, повезло. Он рыбачил и еще эти чертовы губки искал под водой. Туристы, знаете, обожают покупать в Афинах губки.— Он, спохватившись, посмотрел на меня и перевел разговор.— Грудь у него, можете представить, была, как меха. Ну, и один раз, когда он нырял за губками, он увидел на дне бронзовую статую. Говорят, статуя пролежала на дне моря несколько тысяч лет. Я ее потом видел, по-моему, ничего особенного! Обыкновенный здоровый голый парень, и к тому же вся бронза стала зеленая, как водоросли. Но знатоки говорят, что это — настоящее сокровище. Словом, шум подняли такой, что несколько дней газеты только об этом писали. Я встретил моего приятеля, он был как очумелый. «Когда я,— говорит,— увидел ее на песке, я чуть не захлебнулся, такое со мной сделалось. Я сразу понял, что это — счастье. Уж тут-то,— говорит,— я его не выпущу. Сам понимаешь, сколько я получу денег за то, что нашел такое сокровище. Уж тут-то,— говорит,— мы не будем знать нужды. Вот оно, счастье!»
Он был совершенно как очумелый и только твердил «счастье» и «счастье», словно его завели. И все обнимался со своей Анти. Он ее любил прямо как сумасшедший. Я просто не видел, чтоб так любили женщину! Во всех газетах поместили его портрет—и на лодке, и когда он ныряет за губками, и дома, с Анти, с ребятишками… Чего только не писали про него!
Я обернулась и посмотрела назад. Женщина по-прежнему неподвижно стояла в дверях. Маленький, покосившийся домик,
в котором лежал на кровати под простыней мертвый человек, был ясно виден на фоне розового неба — весь, со своей односкатной крышей и торчащей трубой.
—    Когда эту самую статую поднимали, он все время был там,— продолжал мой собеседник.— Водолазы на дно пошли, и он с ними нырнул, показывает, где она лежит. Хлопочет вокруг, словно сам ее сделал, «Если бы я мог,— говорит, — я бы один ее поднял, но здесь такое дело, что только подъемный кран ее возьмет». Стали ее тянуть краном, а он тут как тут. «Осторожней!— кричит.— Не ловредите!» И как-то так неудачно подвернулся… Придавило его, словом, этой статуей.
Голос моего собеседника дрогнул. Он замолчал и молчал долго.
—    Никогда не думал, что он сдастся,— наконец сказал он и вытер под пенсне глаза.— Не могу представить, знаете, что его уже нет. А его нет — и крышка.
Он спрятал платок и зашагал к машине.
Женщина, стоящая в дверях, вошла в дом. На берегу сразу стало пусто.
И тотчас же из дома послышался длинный, рыдающий звук, не то плач, не то вопль… Жена моего спутника схватилась за голову и побежала туда.
—    Ай эм сори,— сказал мой спутник, тревожно глядя на дом.— Если можно, я покажу вам театр Диониса завтра. А? Понимаете, мне нужно было бы остаться. Вы уж простите, пожалуйста. Ай эм вери, вери сори.
Я неловко сунула ему деньги, и он положил их в карман с явным облегчением Мы попрощались; он бегом побежал к дому, чуть приседая и держась левой рукой за бок, как бегают все страдающие одышкой пожилые люди.
На следующий день я собралась уезжать из Афин. Вещи мои уже стояли в холле. Портье у конторки бегло и учтиво, как банкомет, придвинул мне наклейки для чемоданов. На них был изображен храм Ники Аггтерос и сбоку фасад отеля, в котором я жила.
На сердце у меня было худо. Не только потому, что я видела смерть человека. Я неотступно думала о его жизни.
До отъезда оставался ча^. Я решила отправиться в музей.
В музее было людно, и все было гак, как обычно бывает. Ходили туристы в башмаках на толстых подошвах; неутомимые знатоки, побывавшие во всех музеях мира; поминутно шепчущиеся молодожены, совершающие свадебное путешествие; очень красивые и очень равнодушные молодые женщины, оде-
тые настолько модно и дорого, что это уже не бросалось в глаза.
Гид — старичок с галстуком бабочкой — устал и поминутно озирался, ища стул: его, видно, уже не держали ноги.
Это был археологический музей. Я уже знала, что лучшие сокровища Греции надо искать в Париже, в Неаполе или в Лондоне, но не там, где они были созданы. За многовековую историю Греции ее богатства изрядно расхватали другие государства. Но несколько поистине прекрасных вещей я увидела и здесь.
Уже уходя, я заглянула в последний зал. Там, хорошо освещенная со всех сторон, стояла большая бронзовая статуя.
То был Посейдон, бог морей.
Он стоял посреди зала, уперев в постамент сильные ноги. Гораздо больше, нежели бог, это был человек во всей могучей, спокойной красоте зрелости.
—    Эта статуя Посейдона была создана в пятом веке до нашей эры,— произнес старенький гид и вытер лоб платком.— Счастливый случай дал нам возможность снова любоваться богом морей. Статую обнаружил на морском дне рыбак. Вы, конечно, видите, медам и мсье, что перед вами создание гения.
Два загорелых светловолосых человека в легких костюмах и галстуках, похожих на радугу, стояли возле меня.
—    Давай пойдем поищем Эдди,— сказал один другому по-английски,— Он, наверное, в баре. Как бы он не надрался, как в прошлый раз!
—    Ничего не будет с твоим Эдди,— ответил второй.— Слушайте,— обратился он к гиду.— А этому парню, который вытащил вашего бога, что-нибудь дали?
—    Конечно,— сказал гид и снова вытер лоб.— Он получил высокую награду. Значок за спасение утопающих.
—    Ловко это вы его! — сказал человек в галстуке с радугой и засмеялся.— Неплохо придумано.
—    Пошли,— сказал второй.— Пошли в бар искать Эдди. Ну его к черту, этого Посейдона.