НА МАЯКЕ

С высокой скалы, где стоял стеклянный фонарь маяка, смотритель Никита Алексеевич увидел на светло-зеленой воде пустынного моря темную точку — моторную лодку. Она беспомощно болталась на волнах, удаляясь от берега.
Небо над Байкалом было ясное, но все чаще налетали порывы холодного воздуха — гонцы осеннего «горного» ветра. За границами залива, защищенного от ветра лесистыми горами, волны уже бежали в открытое море, вода поседела.
С маяка далеко виднелась узкая извилистая береговая линия. Бездымным, легким желтым пламенем были охвачены высокие лиственницы, среди темной зелени кедровника яркими пятнами выделялись рябиновые деревья с узорчатыми красными листьями и гроздьями ягод. Вдали, на восточном берегу Байкала, розовели снежные вершины Хамар-Дабанского хребта. Никита Алексеевич, обеспокоенный, еще раз взглянул на лодку и стал поспешно спускаться по деревянной крутой лестнице.
На песке у самой воды рядком сидели четыре собаки, настороженно подняв острые уши. Трое ребятишек возились возле них. Шестилетний Сергунька все пытался поднять рослого Мушкета и сесть на него верхом. На крыльце дома стояла жена с меньшим сыном на руках. Заслонив ладонью глаза от солнца, она всматривалась в даль озера.
—    Что там? — спросила Дуся мужа.
—    Лодку ветром несет. Видно, мотор испортился… Надо подплыть.
По узеньким мосткам смотритель прошел к бухте гидрометеорологической службы, которая стояла на сваях в левой стороне бухты.
Кедровник здесь спускался к самому берегу, густо заросшему кустарником, расцвеченному осенними красками. Кисти рябиновых ягод отражались в тихой воде.
Десятилетний Бориска догнал отца, когда тот уже был у моторки, и, опустив глаза, попросил:
—    Возьми!..
—    Зачем? Мать пособить просила, надо дров принести… Продуть может, видишь, какой ветер. Ступай!
Моторка пересекла границу спокойной воды в бухте, холодный ветер ударил Никиту Алексеевича в спину и понес по крутым валам. Брызги полетели в лицо.
Широким полукругом Никита Алексеевич обошел лодку с молчавшим мотором. В ней было двое мужчин, на носу лежал мальчик, укрытый одеялом.
—    Что у вас? — крикнул Никита Алексеевич.
Полноватый человек в кожаном пальто и в серой кепке не*
терпеливо отозвался:
—    Выручайте!
Молодой, лет восемнадцати, моторист, отирая раскрасневшееся лицо грязными руками, пожаловался:
—    Мотор сдох.
—    А весла?
—    Не захватили.
—    Хороши! — упрекнул смотритель. Волны мешали лодкам сблизиться, и Никита Алексеевич, бросив трос, предупредил:— Пойдемте на берег. Там разберемся.
Погода резко изменилась. Тучи закрыли солнце, волны потускнели. Чайки вились над заливом, похожие на платки, сорванные ветром с верезок. «Ваше счастье, что вовремя заметил,— подумал Никита Алексеевич.— Снесло бы вас «горным» в море да опрокинуло».
Бориска ловко поймал брошенный трос, закрепил лодку. Никита Алексеевич подхватил под мышки мальчика лет двенадцати, с побледневшим лицом и синими подглазницами, поставил его на дощатый настил и, ласково шлепнув, отпустил с напутствием:
—    Гуляй, моряк!
Дуся повела мальчика в дом.
Пожилой пассажир, разминая пальцами папиросу, нетерпеливо спросил:
—    Что у тебя там?
—    Видно, разбирать придется, — виновато ответил моторист, еле шевеля замерзшими пальцами.
—    Разбирай, если нужно. Не ночевать же нам здесь!
—    Потом, — посоветовал Никита Алексеевич. — Сейчас в дом — отогреться надо. Ты кого везешь? — тихо спросил он моториста.
—    Директора леспромхоза Ивана Степановича.
Маяк Крестовой хорошо известен морякам, лесосплавщикам, рыбакам и всем, кому приходится плавать по бурному Байкалу. Маяк стоит на высокой и узкой скале, похожей на черный вытянутый палец. В ясную погоду он виден за много километров; ночью он посылает всем плывущим ободряющие сигналы: «Счастливого плавания!»
Но мало кто знал самого смотрителя маяка и его семью.
Директор леспромхоза с любопытством всматривался в бухту. Она выглядела уютной и хорошо обжитой. Новый большой дом с высоким крыльцом, с радиомачтой на крыше стоял на возвышенности, от него разбегалась масса утоптанных тропинок по всем направлениям — к берегу, где на кольях сушились сети, а на песке чернели две весельные лодки, к сараям, к огороду— там на грядах зеленела картофельная ботва, укроп топорщился желтыми зонтиками и чернели головки мака. По зеленому склону бродили козы, возле крыльца в песке рылись куры, а из сарайчика слышалось хрюканье поросенка. У крыльца росли две высокие лиственницы, на протянутой между ни-ни веревке сушилось белье.
Удивился Иван Степанович молодости смотрителя маяка. Ему представлялось, что такие места предназначены для стариков — самая спокойная и тихая жизнь, а перед ним был мужчина не старше сорока лет, в полном расцвете сил, смуглолицый, добродушный, располагающий к себе. В движениях он был чуть медлителен, спокоен, все делал не торопясь и как-то основательно. Его жена Дуся, черноволосая, миловидная, еще стройная, была моложе мужа лет на пять — шесть. Она приветливо улыбалась голубыми глазами, звонкий голос ее разносился по всей бухте. Чудесная пара!
В просторной комнате на столе уже стоял кипящий самовар.
Дуся ласково выпроваживала из комнаты детишек.
—    Кажется, болен ваш мальчик, — обеспокоенно сказала она.
Тот сидел, нахохлившись, на диване, поджав под себя тонкие ноги. Глаза горели сухим жаром.
—    Что с тобой, Володя? — спросил Иван Степанович.
—    Ничего… — Мальчуган капризно мотнул головой,
Никита Алексеевич провел ладонью по русой головенке, чуть
задержав руку на горячем лбу.
—    Простыл на море? — сочувственно спросил он.— Ну-ка. выпей с нами чайку, да и в постель.
К столу мальчик не пошел. Дуся, оглядываясь на дверь, в которую протискивались детишки, и грозя им пальцем, укрыла Володю одеялом.
—    Да пусть познакомятся, — разрешил Никита Алексеевич.
Трое ребят, один за другим, вошли в комнату и приблизились к больному. Взрослые молча наблюдали за ними. Володя поднял голову и спросил:
—    Эти собаки все ваши?
—    Наши — сказал Бориска.
Знакомство завязалось.
Взрослые отвернулись, чтобы не мешать ребятишкам. Усаживаясь за стол, Никита Алексеевич спросил:
—    Далеко путь держите?
—    В Заброшино, оттуда в город. Начальник главка вызвал. Решил сына покатать, а он, видите, расклеился. Да моторист молодой попался, к Байкалу только привыкает.
В комнате лицо Дуси еще больше разрумянилось, похорошело, ярче засияли голубые глаза.
Иван Степанович, отогревшийся, признательный хозяевам за помощь и гостеприимство, посочувствовал им:
—    Трудную вы себе жизнь выбрали.
—    Что? —не понял Никита Алексеевич, удивленно поднимая брови.
—    Далеко от людей живете. Поговорить даже не с кем. Разве только с ветром.
—    Бывают у нас люди, — возразил смотритель. — Охотники, рыбаки, экспедиции разные. Недавно двадцать студентов гостили, по скалам лазили. Да и так нас не забывают: раз в неделю служебный катер приходит, показания приборов забирает, нам книги и журналы привозит.
—    Вон детей у вас сколько. Наверно, с продуктами бывает туговато?
—    Были бы руки. Зверья всякого полно, всегда есть свежее мясо. В Байкале рыба даровая.
—    И не скучаете?
—    С ребятами не заскучаешь, — весело сказала Дуся и засмеялась, оглядываясь на них. — Эти сорванцы скучать не дадут.
—    Десять лет живем, скуки не знавали,—добавил Никита Алексеевич.
—    А детей учить надо? Старший-то — школьник?
—    В Заброшине Бориска учится, — сказала Дуся. — Скоро опять уедет. Зимой в школе, а летом с папкой по тайге ходят, в Байкале вместе сети ставят.
С минуту Иван Степанович молча смотрел на молодую женщину. Ему все же трудно было представить себе, что можно жить одним в таком вот далеком местечке. Что-то хорошее было в светлой и спокойной улыбке хозяйки. Лицо смотрителя маяка было приветливым. «Любят, счастливы,— подумал о них Иван Степанович. — Потому и легко им тут».
Моторист и Никита Алексеевич поднялись из-за стола и ушли на берег. Они осмотрели мотор и решили его разобрать. Бориска, сидя возле них, с озабоченным лицом промывал в керосине металлические детали.
Иван Степанович обеспокоенно смотрел на свинцовое небо и серые валы в море.
—    Не опасно плыть в такую погоду? — спросил он смотрителя.
—    Вдоль берега спокойно пройдете.
—    Да? Так вы нам свою моторку одолжите, через пять дней вернем. А нашу наладьте.
—    Вот этого не могу. Хоть и своя, но не могу. Уж такое наше рыбацкое правило,— решительно отказал Никита Алексеевич.
Иван Степанович не стал настаивать, ушел в дом. Моторист и Никита Алексеевич пробыли на берегу до позднего вечера, но мотора не исправили.
В темноте на скале через равные промежутки времени вспыхивал свет маяка. На крыльце смотритель задержался: в этот час обычно проходил пассажирский пароход. Никита Алексеевич, облокотившись на перила, ждал.
За дверью послышался голос Ивана Степановича: он спрашивал о чем-то Дусю. И этот голос напомнил Никите Алексеевичу разговор за столом о скучной жизни на маяке, и он с тем же недоумением подумал: «Ну, какая здесь скука?.. Всякому свое: иной в городе живет, а хуже нашего».
И невольно вспомнился Никите Алексеевичу тот год, когда он перебрался из рыбачьего поселка на этот мыс Крестовой.
Искали человека на место умершего смотрителя маяка. Интересовался молодой грамотный работник, привычный к тайге и морю: усложнялись обязанности смотрителя — на Крестовой открывался контрольный пункт гидрометеорологической службы. Никита Алексеевич согласился на переезд не сразу, он колебался, советовался с Дусей, со своей родней. Не хотелось и с рыбацким колхозом расставаться. Все решил приезд председателя райисполкома: председатель убедил, что поехать на Крестовую больше некому, а служба эта важная.
Дусе родные не советовали. Говорили: «В берлогу тебя тянет», «Найдем тебе мужа получше, такой жене каждый рад будет». Дуся старалась не поддаваться родне, готовилась потихоньку к переезду, но испугалась в самую последнюю минуту. Никита Алексеевич — уже нельзя было отступать — уехал один и жил в Крестовой без Дуси, тоскуя и мучаясь, больше года. Как-то утром увидел он с маяка лодку. Она пересекала Байкал. Приплыла Дуся, жена и друг, а сейчас уже и мать четверых детей.
Какое же тут было дикое место — песок и лиловые пятна богородицыной травы! Черная избушка в два оконца у берега. В одно лето они поставили хороший дом, из тайги наносили земли, разбили огород. Теперь любо на все посмотреть.
Далеко в море показались огни парохода, он быстро приближался. Очертания парохода угадывались по ярким огням иллюминаторов кают и красным и зеленым звездочкам мачтовых огней.
Вышла на крыльцо и Дуся.
— Как светится! — сказала она и после молчания с тревогой добавила: — Мальчик-то сильно прихворнул.
Они стояли рядом, и в слабом свете звезд Никита Алексеевич видел беспокойно блестевшие глаза жены. «Вон ты какая у меня!— с нежностью подумал Никита Алексеевич. — Ни одна чужая беда и горе не пройдут мимо твоего сердца».
Они дождались, когда скрылись огни парохода, и вместе вошли в дом.
Всю ночь Никита Алексеевич слышал, как Дуся возилась с больным, поила его водой, меняла компресс, о чем-то тихо с ним переговаривалась.
Утром Никита Алексеевич рано разбудил моториста и ушел с ним на берег.
После беспокойной, бессонной ночи Дуся вышла на крыльцо.
Ребята играли возле дома. С ними возился и Володя, которому утром стало легче. Бориска, стоя на холме, размахнулся и далеко бросил палку: стая собак, слившись в клубок, ринулась за ней. Вперед вырвался Мушкет, схватил зубами палку и, присев на задние лапы, резко затормозил; вся стая полетела через его голову. Мушкет уже мчался назад, пока сконфуженные собаки отряхивались от песка. Сергунька, приседая, хлопал в ладоши и тонким голоском кричал:
—  Мускет!.. Первый!.. Первый!..
Мушкет подбежал к мальчику и покорно отдал палку. Сергунька повалился грудью на лохматую спину своего друга и все кричал:
—    Опять первый!.. Опять!
—    Ишь, забаву придумали,— ласково сказала Дуся, и усталые глаза ее оживились.
—    У каждого своя собака? — спросил Иван Степанович, уже давно следивший за этой игрой.
—    Да нет…— Дуся опять засмеялась.— Со всеми дружат. А Мушкета Сергунька прошлым летом из тайги принес, маленького, слепого. Видно, тихонько от матери охотники бросили. Мы думали, не выживет, хотели утопить, а Сергунька в слезы. А теперь вон какой вырос, от Сергуньки никогда не отстанет, только его и признает.
Когда Иван Степанович спустился к берегу, мотор опять был разобран. Директор леспромхоза невольно нахмурился: он опаздывал на прием к начальнику главка.
—    Режешь ты меня!—упрекнул он моториста.
Никита Алексеевич принял этот упрек и на свой счет: торопится человек по важному делу, а он не хочет одолжить ему моторку.
Мотор удалось запустить лишь во второй половине дня. Попробовали его в работе, пересекли несколько раз залив. Директор леспромхоза повеселел.
Володю уложили на нос лодки, и Дуся старательно укутала его одеялом.
—    Спасибо вам, — сказал Иван Степанович, протягивая Ду-се деньги.
—    Зачем? — спросила женщина, отступая, растерянно отводя руки.
—    За хлопоты.
—    Не обижайте. Мы вас не из корысти приняли.
Директор леспромхоза смутился и поспешил деньги убрать.
Никита Алексеевич и Дуся с ребятишками стояли на берегу, пока лодка не скрылась за мысом. Опять стало тихо в Крестовой.
—    Уехали, — сказала Дуся.
—    Истопи-ка баню, — попросил Никита Алексеевич,—да пожарче. Устал я с этим мотором, измазался.
Жизнь пошла своим чередом.
На третий день утром Бориска пожаловался матери, что у него болит голова и саднит в горле. Дуся внимательно посмотрела в загорелое лицо сына, в голубые помутневшие глаза. ‘
—    Поди, опять холодной воды напился? — спросила она.— Ой, Бориска, горе мне с тобой! Слушаться не хочешь. Возьми в шкафике стрептоцид, в печке горячее молоко достань. И посиди дома, неугомонный.
Сама она ушла на берег стирать белье, но, встревоженная, скоро вернулась. Бориска спал, разметавшись на диване, в уголках потрескавшихся губ белел налет. «Неужели захворал?» — со страхом подумала Дуся.
Вечером начал капризничать самый маленький, которому не исполнилось и года. Дуся всю ночь ухаживала за ними. Бо-риске становилось все хуже.
А утром все четверо детишек лежали в изнурительном жару. Дуся растерялась: тяжелая болезнь впервые вошла в их дом.
Всегда ее сыновья были сильными и крепкими, не боялись ни жары, ни холода. Бегали целыми днями по берегу бухты, уходили Ь кедровник, забирались на скалы, на маяк. А тс брали лодку и плавали вдоль берега. Настоящие сорванцы!
Сначала Дуся страшилась этой ранней самостоятельности сыновей, спорила с мужем, даже сердилась на него за потворство ребятам, потом привыкла и мысли не допускала, что с ними может что-то случиться.
И вот лежат ее сорванцы, все четверо, маленькие, ослабевшие, беспомощные.
Вечером с глазами, полными слез, Дуся сказала:
—    В больницу надо.
—    Куда же сейчас? Если бы рядом больница… Еще хуже станет, как продует дорогой. Посмотрим, что завтра будет.
Утром задул опять «горный» ветер. Казалось, что даже дом шатается под его ударами. В ближней пади стоял желтый туман. «Горный» ветер выдувал песок, все больше обнажая корневища лиственниц. Деревья стояли, словно на растопыренных лапах. Немало лиственниц, погубленных осенними ветрами, валялось в пади. Наверное, в эту осень упадет и еще несколько.
Никита Алексеевич, крепко держась за перила, сбиваемый ветром, с трудом поднялся на маяк, посмотрел с безнадежным видом в море. «В такой ветер мимо падей не пройти. Нельзя плыть…»
Он спустился на берег и все же начал готовить лодку, время от времени оглядывая темное небо и разгулявшееся море.
Пришла на берег Дуся, опустилась на камень, поставила локти на колени и устало склонила голову.
Никита Алексеевич подсел к ней.
—    Загорюнилась?— ласково спросил он. — А помнишь, как сюда приехали? Избенка махонькая, холодная, продувает со всех сторон, а уж скоро зима… Помнишь? Что нам с тобой пугаться? Сегодня не проплывем, может, завтра стихнет, — попытался Никита Алексеевич успокоить жену, хотя и у него болело сердце. — Выходим ребятишек…
Счастье их было в детях. Одинокой и пустой была бы здесь жизнь без ребячьих голосов.
Молча направились они к дому. Над морем быстро бежали темные облака, бросая мрачные отсветы на берег, грозно свистел ветер.
Собаки не отходили от крыльца, скулили, визжали, царапались в дверь, не понимали, почему не видно на улице маленьких друзей, почему их не пускают в дом.
Вовка, самый толстый, краснощекий четырехлетний бутуз, сидел на кровати и перебирал игрушки. Увидев мать, потянулся к ней ручонками, заулыбался.
Сережа попросил, растягивая слова:
—    Мам, пусти Мускета.
—  Убежал он в лес, ягодка.
—  Не-е, лает…
—  Ну, потерпи немного. .
Бориска лежал, открыв большие глаза с темными густыми ресницами, о чем-то сосредоточенно думал.
Дуся подсела к нему на кровать, положила руку на влажный горячий лоб. «Расхворался, помощник!» Сын слабо улыбнулся.
—    Лучше?
Бориска кивнул головой.
На какую-то минуту Дусе показалось, что ребятишкам стало лучше, что преждевременны ее опасения, о которых она и мужу не хотела говорить. Она повеселела.
—    А ну, кто кушать будет? Каша у нас сегодня вкусная! Компот изюмный сварила.
Но ребята не притронулись к еде, и снова сердце матери за- -болело. Что она может сделать для них, так ослабевших за один день? По каплям перелила бы кровь свою, только бы избавить сыновей от страданий.
—    Дифтерит, наверно, у них,— прошептала еле слышно Дуся, страшась этого слова, и добавила: — Так вот и мой брат болел…    ,
—    Откуда тут такое? — не поверил Никита Алексеевич.
—    А Володя… Он на горло жаловался.
Отец прислушался к тяжелому дыханию детей, посмотрел на их красные, воспаленные лица и почувствовал, как спазма перехватила ему горле.
—    Собирай ребят, повезу в больницу, — решительно произнес он.
Дуся подняла залитое слезами лицо.
—    Не доплыть, — испуганно возразила она.
—    Не пропадать же им!
На руках они снесли затихших детей в лодку, уложили на матрасы, закутали одеялами.
Собаки беспокойно крутились на берегу, ожидая приглашения в лодку. Мушкет вошел по грудь в воду, собираясь прыгнуть к хозяину.
—    Домой! — резко крикнул Никита Алексеевич и, не оглядываясь больше на плачущую жену, с окаменевшим лицом спрыгнул в лодку, оттолкнул ее от свай.
Вожак не послушался и поплыл за лодкой. Только когда мотор ровно зарокотал, Мушкет повернул к берегу.
Дуся вскрикнула, как только лодка скрылась за мысом, и побежала к лестнице на маяк. Ветер сорвал с головы платок и понес в море, она не заметила этого. Собаки не отставали от нее. Все выше и выше поднималась женщина, и все шире открывалось перед ней грозное море.
У стеклянной будки маяка, тяжело дыша, Дуся привалилась грудью на перила. Теперь на много километров была видна в обе стороны знакомая береговая линия. Лодка, прыгая по волнам, плыла вдоль самого берега, горбатившегося острыми серовато-бурыми скалами. Из всех падей в море сползали тучи.
Слезы туманили Дусе глаза, и лодка пропадала. Вытерев слезы, женщина опять находила черную точку и шептала: «Довези, Никитушка, довези!..»
Вцепившись руками в перила, Дуся думала, что не мужу, а ей надо бы везти в больницу детей. Да куда ей, не знает она моря, не отваживалась в бурные дни выходить на лодке. Сюда приплыла в штилевой, спокойный день. Помогала бы мужу в штормовые дни, не стояла бы сейчас беспомощная на скале…
Все меньше становилась черная точка моторки, все дальше уплывали ее дети. Наконец лодка скрылась в синих тучах.
Едва моторка вышла из бухты, как ударил холодный ветер и первая волна с необыкновенной силой швырнула ее, едва не вырвав руль из рук смотрителя маяка. За шумом быстро катившихся волн, свистом ветра почти не слышно было мотора. Тучи переваливали через гребни гор и, срываемые резкими порывами ветра, падали крупным дождем.
В такую погоду, когда поднимался свирепый «горный» осенний ветер, легко валивший самые крепкие кедры и лиственницы. сносивший сильные катера к восточному берегу Байкала, Никита Алексеевич без крайней надобности не рисковал выходить за пределы бухты Крестовой. Да и все суда на Байкале в такие дни предпочитали отстаиваться в защищенных бухтах.
Никита Алек9еевич пробился к берегу и вдоль него повел моторку, стараясь, чтобы не снесло в море, прикидывая с беспокойством, когда же попадут они в Заброшино. До него от Крестовой считали около тридцати километров. По всем расчетам выходило, что туда доплывут только в темноте.
Больше всего смотрителя страшила падь Ревучая — самое глубокое ущелье в этих берегах. Он видел, как впереди из каменных ворот этой пади выползают тяжелым дымом синие тучи и растекаются над морем.
Только сейчас Никита Алексеевич оглянулся. Тонкой иголочкой над лесистыми скалами виднелся маяк.
Ребятишки лежали тихие, неслышные, и он, испугавшись, приоткрыл край одеяла. Нет, они дышали, но каким трудным было это дыхание!
Напротив пади Ревучей лодку подбросило снизу, и она, сотрясаясь, замоталась с волны на волну.  Леденящий ветер дул справа, от него коченело все тело. Самой пади за клубами туч не было видно. Словно кто-то нажимал гигантские меха, выталкивая из пади скопившиеся там тучи, скрывавшие берег. Моторка плыла в густом тумане. Никита Алексеевич продолжал жаться ближе к берегу, рискуя налететь на камни, грозно выступавшие из кипящей воды.
Миновав опасную падь и увидев скалистый берег, он облегченно вздохнул и вытер мокрый лоб. Маяк скрылся в тумане.
Одеяло зашевелилось, кто-то из ребят настойчиво сбрасывал его. Никита Алексеевич выпустил руль и склонился к детям.
У Бориски посинело лицо, он задыхался, в открытых, округлившихся глазах блестели слезы. Маленький беззвучно плакал, беспомощно шевеля тонкими пальчиками. Сергунька и Вовка лежали в беспамятстве, неровно и тяжело дыша.
Волна круто повернула неуправляемую лодку, вторая с силой качнула ее, третья, словно ждала, налетела, качнула с еще большей силой, и через накренившийся борт хлынула вода.
Никита Алексеевич кинулся к рулю, пытаясь выправить лодку одной рукой, второй торопливо черпая ведром воду. Новая волна опять плеснула воду в лодку. Не слушаясь, лодка вывертывалась поперек волн.
«Все!»—мелькнуло у Никиты Алексеевича. Руки ослабли, тело налилось усталостью. Не хватало сил держать руль и одновременно вычерпывать воду. Моторка, заметно оседая, плясала на волнах, не подчиняясь рулю.
Бориска, встав на четвереньки, выбирался из-под намокшего одеяла.
—    Куда? — испуганно крикнул отец.
—    Дай! — по движению губ сына угадал отец. Глазами мальчик показывал на ведро.
Никита Алексеевич, стиснув зубы, вывернул круто руль, поставил лодку наперерез волнам и стал быстро одной рукой вычерпывать воду.
—    Ложись! — крикнул отец.— Бориска, ляжь, не бойся,— просительно добавил он.
Лодка шла теперь под острым углом к берегу, и вода перестала захлестывать ее.
Бориска медленно, очень медленно лег, натянул на себя одеяло и закрылся с головой.
Низко надвинув шапку, облизывая мокрые губы, Никита Алексеевич упорно вел моторку, до боли в суставах сжимая вырывающийся руль.
Низовой холодный ветер бил в лицо и катил навстречу высокие зеленоватые валы. Кругом быстро синело, с середины озера надвигалась вечерняя тьма. Натужно стучал мотор, и Никита Алексеевич, наклоняясь, с тревогой прислушивался к двигателю: не сдаст, дотянет?
В темноте моторка ткнулась в черные сваи пристани. Резкие тени от фонаря метались по берегу. Невдалеке темнели низкие строения рыбных лабазов. Никита Алексеевич перешагнул онемевшими ногами с лодки на пристань, покачиваясь, растирая окоченевшие руки и лицо.
—    Никита? Ты? Чего вдруг? — спросил знакомый рыбак. . — Детишки заболели. Помогите в больницу отнести.
—    Да что с ними?
—    Плохо… Всех привез.
В больничном здании светились окна. Знакомый врач Вера Васильевна, круглолицая, с очками на маленьком пухлом лице, в растерянности смотрела на рыбаков.
—    Что такое? Никак ваши, Никита Алексеевич?
Детей положили в приемной. Сергунька в бреду быстро и возбужденно что-то шептал, потом громко позвал: «Мускет, .Мускет!» — и тонко заплакал.
Рыбаки, стараясь не стучать подкованными сапогами, вышли. из приемной.
—    Почему Дуся не приехала? — спросила Вера Васильевна.
—    Маяк нельзя оставить. Да и не справиться Дусе с моторкой в такую погоду.
—    Вот беда! — сочувственно сказала Вера Васильевна.— Бедная Дуся!
Никита Алексеевич, прислушиваясь к трудному дыханию детей, прислонился к косяку, еле держась от усталости. На нем не было и сухой нитки. На запавшем, посеревшем лице лихорадочно блестели глаза.
Вера Васильевна и сестра быстро раздевали детей.
—    Идите отдыхайте!—оглянувшись, приказала Вера Васильевна.— Здесь вы теперь ничем не поможете.
—    Что у них?
—    Разве я не сказала? Конечно, дифтерия. Ночевать где будете?
Он назвал дом знакомого рыбака.
— Ну, идите, идите…
Только на улице Никита Алексеевич вдруг понял, почему Вера Васильевна спросила, где он заночует. Ему захотелось вернуться в приемную.
Ночью он несколько раз подходил к больнице и подолгу стоял на крыльце, всматриваясь в освещенные окна. Ни одного звука не доносилось оттуда, только изредка на оконные занавески ложились тени сестры и санитарок.
Поселок спал. Уныло свистел ветер между домами, раскачивая деревья, слышался отдаленный шум Байкала.
Утром, увидев Никиту Алексеевича в больнице, Вера Васильевна устало сказала:
—    Утешать не буду, плохи ваши дети.
Никита Алексеевич вышел из больницы, сел на крыльцо и подумал: «Что мы с Дусей без них?»
Вспомнилось, как после Бориски они с Дусей ждали девочку, придумывали ей имя, а родился мальчик. Шли сыновья — четыре сына. Никита Алексеевич даже как-то пошутил, что могла бы Дуся в больнице сменить мальчика на девочку. «Ладно,— сказала тогда Дуся,— четыре сына — четыре охотника вырастут. Дичью нас завалят».
На какое-то мгновение ему представилась бухта Крестовая, вся в разбегающихся от дома тропинках, маяк на скале, одинокая Дуся. Горе подступило к сердцу.
Кто-то коснулся плеча Никиты Алексеевича. Он поднял голову. Над ним стояла Вера Васильевна.
—    Вытрите глаза,—сердито сказала она.— Еще и сами заболеете. Нечего вам тут без дела сидеть, себя понапрасну изводить. Берите лошадь и поезжайте в лес. У нас дрова кончаются, а вашим ребятам тепло нужно.
В лес он выехал с больничным сторожем — стариком Фокичем, сильно припадавшим на правую ногу. Сочувственно поглядывая на молчаливого, замкнувшегося в себе смотрителя маяка, старик все пытался успокоить его, вызвать на разговор.
За работой Никите Алексеевичу стало легче, и день прошел даже как будто незаметно.
В Заброшино из лесу они вернулись в сумерки. Во дворе больницы Никита Алексеевич увидел большую поленницу нарубленных и аккуратно уложенных дров.
—    Неужели за зиму спалите? — спросил он сторожа, недоумевая, зачем Вера Васильевна отправила его в лес, когда дров полон двор.
—    Вера Васильевна—хозяйка заботливая,— довольно отозвался сторож.— Любит с запасом жить.
Вера Васильевна в белом халате стояла на крыльце.
—    Привезли? — спросила она,— Вот и спасибо.
Он посмотрел ей в глаза, и Вера Васильевна отвернулась.
—    Как ребятишки?—робко спросил Никита Алексеевич.
Женщина вздохнула.
—    Надо же такому случиться… Как Дуся-то одна осталась? Ведь мучается… Вы, Никита Алексеевич, как стихнет непогода, поезжайте домой. И пришлите Дусю.— И она повернула в больницу.
Он постоял в растерянности и вышел на улицу, дошел до берега.
Ветер все шумел над Байкалом, небо по-прежнему было затянуто тучами, крутые волны, шипя, набегали на низкий берег. «Плыть домой? — подумал Никита Алексеевич. — А что толку-то? В такой ветер Дусю нельзя одну отпускать».
Он снова пошел к больнице.
—    Никита Алексеевич! — громко окликнули сзади.
Директор леспромхоза, догнав его, остановился и неуверенно протянул руку. Никита Алексеевич ответил на пожатие.
—    Не сердитесь? — недоверчиво спросил Иван Степанович.— Нет? Ну, спасибо… Переволновался я, что такое горе принес… Ведь наша вина.
—    Нет вашей вины,— просто сказал Никита Алексеевич, нз испытывая к нему неприязни.— Разве вы знали?
—    Как детишки?
—    Плохи…
—    Что им сейчас нужно? Лекарства, может, какие фрукты? Попрошу из города побыстрее подослать. Ну-ка, пойдемте к врачу, посоветуемся.
«Что наделал, что наделал! — продолжал укорять себя Иван Степанович, вспоминая день в Крестовой, хлопотливую Дусю, озорных детишек.— Жили себе спокойно — вот тебе, помогли попавшим в беду!..» Целую неделю изо дня в день, как только начинало светать, Дуся поднималась на маяк. Грозно шумело в эти дни море. Она все ждала, не покажется ли моторка…
И как только стих ветер, Дуся заметила черную точку. Море лежало спокойное, голубое до самого горизонта, а воздух был хрустально прозрачен, и на восточном берегу виднелись снежные вершины Хамар-Дабанского хребта.
Сердце тревожно забилось. Оно подсказывало, что плывет Никита.
Лодка все ближе…
У Дуси опустились руки: только один человек сидел на корме. Почему же один?
Тихо, боясь оступиться и упасть, Дуся спустилась по крутым лестничкам на берег и села на камень.
Лодка вышла из-за мыса. Мотор стучит, как будто в голову вколачивают мелкие гвозди—один за другим…
Никита Алексеевич вышел из лодки и молча остановился перед женой. Лицо его осунулось, глаза обведены черными кругами.
—    Ну? — с коротким придыханием спросила Дуся.
—    Сергуньку не спасли,— хрипло сказал Никита Алексеевич.
Дуся закрыла лицо и неслышно заплакала, припав к мужу.
Никита Алексеевич тихо уговаривал:
—    Ну, полно, полно тебе!.. Остальные поправляются. Ждут тебя, поезжай в больницу.
Она кинулась к лодке.
—    Доплывешь одна? Не боишься?
—    А хоть бы шторм!..
Мотор ровно зарокотал. Лодка тронулась в обратный путь,
Никита Алексеевич стоял на берегу. Собаки жались к нему. У поворота за мыс Дуся оглянулась и. махнула мужу рукой. Моторка скрылась, и смотритель, тяжело ступая, пошел на маяк.