САМЫЙ КРАСИВЫЙ НА СВЕТЕ

Хозяйка лавочки все еще стояла у дверей. Это была толстая итальянка в пестром бумажном платье, добродушная и приветливая. Утром, проходя мимо, я купила у нее брелок с видами Капри. Сейчас она снова зазвала меня.
—    Может быть, синьора купит кастаньеты? — спросила она с сомнением и на всякий случай лениво прищелкнула кастаньетами.
Засмеявшись, я покачала головой. Нет, мне не нужны были кастаньеты. Хозяйка огорченно посмотрела на меня.
—    Торговля сегодня идет плохо,— пожаловалась она,— Туристы сейчас так расчетливы! Все стали скупы, как французы. Что продала я сегодня? — Она пожала плечами.— Пустяки! А ведь синьора видит, какой в моем магазине выбор…
Она обвела широким жестом товары, вынесенные прямо на улицу, под полосатый тент.
Здесь висели пестрые соломенные сумки, кастаньеты, украшенные изображением ласточек, бутылочки кианти в плетенке, рассчитанные на один глоток, брелоки для автомобильных ключей, яркие наклейки, которые туристы приклеивают на стекла своих машин. Заведенная ключом балерина меланхолически кружилась, стоя на игрушечном рояле. В его крышке отражался слепящий полуденный луч.
Эти были те бесполезные и недорогие сувениры, которые увозят с собой туристы всех стран в тщетной надежде, что про-
буждаемые ими воспоминания повторят хоть на миг то неповторимое чувство, что было пережито под сводами Лазурного грота или у фонтанов Рима.
—    Отдохните немного,— жалобно сказала хозяйка, и я остановилась возле нее в тени полосатого тента.
Спешить мне сегодня было некуда. Пожалуй, никто никуда не спешил на этом игрушечном острове. Отсюда, с набережной, была видна стеклянная голубизна прибоя, играющего у камней, и узкая улица, круто уходящая вверх. На веранде ресторана «Гротта Адзура» у незанятых столиков томились официанты. Лился полуденный зной, золотистый и густой, как мед.
—    Сезон только начинается…— пробормотала хозяйка.
Она стояла, прислонившись толстой, мягкой спиной к дверям. Большие черные ее глаза сонно глядели на улицу. Неожиданно в них вспыхнул блеск любопытства; толстуха оживилась, швырнула кастаньеты на прилавок и ринулась из лавки.
—    Свадьба, синьора!—закричала она.— Идите, отсюда хорошо видно!
По улице спускалась свадебная процессия.
Впереди шла невеста в белом платье и фате, украшенной флердоранжем. Рядом шагал жених, здоровенный равнодушный детина с черными, словно лакированными волосами и мускулистой грудью, угадывающейся под парадным пиджаком. Невеста, худенькая, большеротая, с влажными темными глазами, несла в руках букет роз.
За ними тянулось целое шествие — отцы, матери, старые бабушки, дети, подружки невесты, друзья жениха… Процессию замыкала Анджела, неуклюжая, худая девчонка в бумажной курточке и длинных узких брючках, работающая в туалете при ресторане «Гротта Адзура». Она плелась сзади, с любопытством уставившись на жениха, и поминутно оглядывалась, не зовет ли ее из ресторана хозяин.
—    Это Беппино, парикмахер! — возбужденно объясняла мне толстуха.— Он женился на Джудитте, дочери нашего зеленщика. Видите худую женщину с красной сумочкой в руках? Это мать невесты, Мария-Роза. Поздравляю вас, синьора Бенчини! — завопила она на всю улицу, прижимая руки к груди и кивая головой.— Вы счастливая мать! Иметь такую дочку, как ваша Джудитга, такую красотку и умницу,— это же счастье для матери! Тебе повезло, Беппино, получил такое сокровище… Храни тебя мадонна, Джудитга, желаю тебе счастья! Беппино — хороший парень. Поздравляю и вас, синьор Луиджи, с молодой невесткой…
Краснолицый толстяк, воздевая к небу руки, благодарил хозяйку. Худая, востроносая, как галка, Мария-Роза кивала го-
ловой и кричала что-то в ответ. Невеста улыбалась, блестя глазами и прижимая к груди цветы. Один здоровенный Беппино был равнодушен по-прежнему и шагал, выпятив мускулистую грудь, не глядя по сторонам; сзади, не спуская с жениха зачарованных глаз, плелась маленькая Анджела.
Из-за угла выбежал бродячий фотограф. Он наставил свой аппарат, и все шествие остановилось под палящим солнцем.
Беппино принял картинную позу; невеста опустила глаза; краснолицый толстяк приосанился, выставив вперед ногу; Ма-рия-Роза сияла улыбкой; черноглазые ребята, кудрявые, как рафаэлевские ангелы, лезли под объектив.
Все движение на узкой улочке остановилось. К тротуару прижалась открытая красная машина, в которой сидела дама в широкой, как кринолин, юбке, в темных очках, с обнаженными смуглыми плечами. Шофер изо всей силы нажимал сигнал; бородатый пес, восседавший рядом с шофером на переднем сиденье, оглушительно лаял. Сзади подпирал автобус, полный голландских туристов.
—    Один момент, синьоры! — кричал фотограф, поднимая вверх руку.— Синьор жених, прошу улыбнуться! Шире! Еще шире! Прелестно…
—    Джудитту каждый вечер встречали в скалах с мотористом катера… — сказала мне в ухо жарким шепотом хозяйка лавки.— Известно, чем это кончается, я сама мать. Но моторист беден, как кролик. Мария-Роза ее быстро выдала замуж за этого дурака Беппино. Он парикмахер в хорошем отеле, неплохо зарабатывает… Но его отец — о синьора! — его отец! Такого скряги свет не видал. Он забирает у детей все деньги, жену загнал в гроб, это знает вся улица. Бедняжка Джудитта, мне ее так жаль, я сама мать, синьора, я все понимаю…
Степенные голландские путешественники, сидя в раскаленном от солнца автобусе, томились от жары и вытирали лица белоснежными платками. Пес продолжал лаять, высовываясь из «шевроле». Близ огромной, мясистой агавы остановился старомодный конный фиакр с двумя немцами в шляпах с перышками; возле козел кучера был прикреплен вполне современный автомобильный счетчик. Сзади вплотную подъехал еще один пыхтящий автобус.
Но свадебная процессия, как ни в чем не бывало, позировала перед аппаратом, как если бы все они, во главе с женихом и невестой, были совершенно одни на белой от солнца, пахнущей бензином, морем и розами дороге.
—    Анджела! — долетело из ресторана.— Анджела, в туалет!
Но Анджела не двигалась, точно окаменела.
Она не слыхала зова, не замечала бегущего времени; длинно-
ногая и нескладная в своих измятых узких брючках, она стояла на дороге, уйдя всей душой в созерцание свадебного кортежа и ослепительного Беппино с его лакированными волосами и белым платочком в кармашке пиджака.
—    Благодарю вас! — закричал фотограф.— Снимки будут готовы через час,—■ очаровательное воспоминание о неповторимом дне, вы со мной согласны, конечно?!
—    О бедняжка! — вздохнула стоящая возле меня хозяйка лавки и поправила шпильку, падающую из черных жирных волос.
Процессия тронулась дальше.
«Шевроле», мягко замурлыкав, прошелестел по асфальту и мгновенно исчез вместе с обнаженной красоткой и бородатым псом. Анджела, наконец очнувшись, поплелась назад, к ресторану.
В это время я увидела идущего по дороге толстяка в берете.
Это был Марини, агент по продаже подержанных автомобилей. Я познакомилась с ним и его женой в Риме и даже была однажды у них дома, в маленькой квартире, выходящей двумя окнами на Тибр. У Марини было трое детей; жена его, забавная, живая женщина с усиками над полной верхней губкой, была беременна четвертым.
Джино Марини был оптимист. Сидя за бутылкой дешевого вина, он долго и горячо уверял меня, что итальянцы больше всего любят красивую природу, детей и женщин и умеют существовать легко, не обременяя себя чрезмерной работой.
—    Взгляните на меня, синьора, я умею жить! — говорил он, наливая вино.— Завтра я покупаю почти новый «Крайслер» у одного американца. Он ездил на нем едва ли несколько месяцев и теперь отдает нам за бесценок. Мы продадим его с большим барышом. У вас это, кажется, называется спекуляцией? Но я получу от хозяина свой процент с продажи; это — дело, синьора, это мой заработок, мы живем на этот заработок, и неплохо живем, как вы видите…
Он обвел широким, слегка театральным жестом обстановку небольшой комнаты, стулья с потертой обивкой, облупившиеся низенькие окна, колченогий стол в углу… Жена, надув пухлую губку с усиками, смотрела на него снисходительно, как на ребенка.
—    У вас, русских, вся жизнь в работе,— продолжал разглагольствовать Марини.— Вы не щадите ни своих сил, ни сердца, вы находите высшее счастье в труде. Мы же предпочитаем другие земные блаженства. В конце концов человек живет только один раз! Стакан сухого вина, прогулка за город, беспечная улыбка — это так украшает жизнь! К чему торопиться? Нет, нет, не спорьте, синьора, я знаю, о чем говорю…
Пока мы разговаривали, жена его подошла к окну и, высунувшись на улицу, стала звать разносчика зелени. Она долго тараторила с разносчиком, попрекая его за то, что в прошлую среду он подсунул ей гнилую луковицу, а он клялся и божился, что луковица была свежей и душистой, как роза. После этого она спустила из окна вниз на длинной веревке плетеную корзину с мелкими деньгами на дне и тотчас же вытянула ее обратно. В корзинке лежало несколько луковиц и пучок салата; женщина долго критически рассматривала их и унесла на кухню.
—    Если вы хотите увидеть, как может быть прекрасен мир, обязательно поезжайте на Капри! — Мой собеседник откинулся на спинку стула.— О, это самый красивый остров на свете! Когда господь бог создавал нашу землю, он лучшую часть моря и неба отдал Италии, но самый лакомый кусочек приберег для Капри. Неужели вы не побываете на Капри? — На лице его изобразился ужас.
Я заверила его, что обязательно побываю на Капри, и стала прощаться. Марини собрался проводить меня до гостиницы.
Когда мы уходили, жена задержала его в маленькой, тесной передней и что-то шепнула на ухо. Марини стал шарить по карманам. Он долго хлопал себя то по боку, то по карману пиджака, наконец отыскал несколько бумажек и виновато сунул их жене. Она с разочарованием поглядела на них, хотела что-то сказать, но он уже выскочил на лестницу.
Кошка с урчанием шарахнулась от нас и побежала по ступенькам; из открытой соседней двери повеяло горячим чесночным запахом; внизу, на стульях, вынесенных прямо на тротуар, сидели болтливые, грузные старухи; растрепанная, прекрасная, как Монна Лиза, девушка лежала грудью на подоконнике и лениво глядела на улицу; босоногие ребята кричали и тузили друг друга посреди мостовой… И над всей этой суматохой дышало и светилось живое, теплое, сияющее закатом небо Италии,— «лучшее небо, созданное господом богом на нашей земле…»
Через несколько дней я приехала на Капри.
И вот сейчас Джино Марини с его брюшком, залысинами на висках и добродушнейшей улыбкой стоял передо мною среди сверкающих машин и брызг прибоя.
—    Вы здесь, синьора, как я счастлив! — закричал он.
—    Ну, как идут дела с «Крайслером»? — осведомилась я.— Сделка завершена?
Марини махнул рукой.
—    Американец оказался скрягой,— сообщил он.— Заломил такую цену, что нам пришлось отказаться.— Он пожал плеча-
ми.— Но ничего! Мне сообщили, что сюда приехали на машине два богатых англичанина. Я знаю, что такое англичанин. Чтобы не иметь хлопот, он готов перед отъездом бросить машину прямо на улице. Отличный новенький «Додж». Можно будет купить его за бесценок. И вот я примчался, чтобы не пропустить такой блестящий случай…
Он радостно засмеялся.
Мы прошли вверх по крутой узкой улочке. За углом стояла тележка, на ней была разложена всякая снедь: маслины, зеленый лук, длинный и острый, как шпага, артишоки, огромные, усатые омары, крупная, блестящая клубника, на которой еще как будто не просохла роса… Небритый верзила в залатанных штанах скучал возле тележки, ожидая покупателей.
—    Пожалуй, неплохо бы пообедать!..— сказал Марини, с интересом поглядев на омаров, и почему-то вздохнул.— Что вы думаете об этом? Если вы послушаетесь моего совета, нас накормят отличной и недорогой едой. Настоящие итальянские спагетти — это незабываемая вещь, можете мне поверить…
Мы прошли мимо заправочной станции. Худой, загорелый мальчишка лет четырнадцати накачивал камеру, горланя песню. Висели яркие рекламы, приглашающие покупать бензин только у фирмы Е550.
За углом была траттория.
—    Прошу вас! — Марини распахнул дверь.
В общем, он был славным парнем, Джино Марини, с его детским хвастовством, розовой лысиной и усталыми глазами неудачливого маклера. К тому же я ни разу не была в настоящей траттории. В дорогих ресторанах тоже подавали спагетти. Но это были обыкновенные, клейкие макароны, которые подавали только иностранцам. Итальянцы, как я заметила, их не ели.
Только попав в эту тратторию, я поняла, что такое настоящие спагетти. С мясной подливкой, с томатом, с чесноком или с оливковым маслом, с острым овечьим сыром… Тут-то уж знали толк в макаронах! И народ здесь был настоящий — шоферы, мотористы с катеров Лазурного грота, рыбаки, уличные торговцы… За стойкой, уставленной бутылками, сидела полногрудая блондинка с быстрыми глазами, в туго обтянутом джемпере.
Нам подали блюдо спагетти, залитых ярко-красным соусом, и бутылку дешевого вина в плетенке. Марини ловко намотал макароны на вилку и сунул в рот.
В это время в тратторию вошел человек с тросточкой.
Несмотря на жару, он был в крахмальном воротничке, подпирающем подбородок. Человек держался очень прямо. Лысый,
невысокого роста, с квадратным, изрезанным морщинами лицом и квадратными плечами, он прошел ровной походкой между столиками и сел у самой стойки, неподалеку от нас.
—    Поглядите на него внимательней, прошу вас…— шепнул мне Марини.— Я расскажу вам кое-что интересное о нем.
Я поглядела внимательно, но увидела все то же: смуглое, покрытое морщинами лицо, тяжеловатый подбородок, не слишком новый, но тщательно отглаженный костюм, тросточку, прислоненную к столу…
Марини придвинул ко мне свой стул.
—    Этот человек работал гидом у доктора Питера Доверса,— зашептал он.— Доверс — богатый голландец, филантроп, собиратель произведений искусства. Свою виллу на Капри он превратил в настоящий музей. По вторникам он разрешал любоваться его сокровищами посторонним. Эджисто,— он показал на человека с тросточкой,— был в его галерее гидом. Как-то и я забрел туда: мне сказали, что в галерею приходят богатые иностранцы, которые, может быть, захотят продать машину. Ну и наслушался я там!— Он всплеснул руками.— Эджисто знал историю каждой картины, даже самой маленькой, каждой скульптуры. О великих мастерах он рассказывал так подробно, словно каждый день бывал у них дома. О Рембрандте я узнал столько, сколько не знал за всю свою жизнь. Можете представить, этот художник, за каждую картинку которого сейчас платят бешеные деньги, умер нищим! Превратности судьбы, что поделать!..— Марини вздохнул.— Когда к Доверсу приезжали друзья и хотели посетить Рим, он отправлял с ними Эджисто. Тот знал назубок все музеи Рима, все дворцы, все соборы. Можно было заслушаться, как он рассказывал, клянусь богом! Это был лучший гид в Риме. Поглядите на него внимательней, прошу вас…
Человеку с тросточкой принесли спагетти, вино и сыр. Он придвинул тарелку и начал езть.
—    Вы не знаете самого главного! — возбужденно зашептал Марини.— Эджисто слепой. Да, да, он совершенно слеп! И из этого человека Доверс сделал гида. Доверс создал его, как бог создал из глины Адама. Он научил его всему: зьанию сокровищ Европы, пониманию искусства, чувству прекрасного. Он фантастически развил его память. Эджисто знал каждую картину лучше, чем если бы видел ее собственными глазами. Он мог заткнуть за пояс любого зрячего гида. Доверс очень дорожил им, как вы понимаете…— Марини поднял вверх палец.— Сейчас мы попросим его, чтобы он что-нибудь рассказал,— добавил он заговорщицким шепотком.— Да-да, это очень интересно, можете мне поверить!..
Он отодвинул свой стул.
—    Добрый день, Эджисто! — сказал он громко и весело.— Со мной приезжая синьора, она из России и очень любит искусство. Синьора собирается в Рим. Она еще не была в соборе святого Петра, можете представить…
Эджисто слегка привстал и сделал церемонный полупоклон.
—    Я завидую вам, синьора…— сказал он. У него был глуховатый, но мягкий и приятный голос.— Вам предстоит увидеть чудо.
—    Послушайте, Эджисто, расскажите синьоре кое-что о соборе,— продолжал добряк Марини.— Кто знает, может быть, ей попадется в Риме какой-нибудь шарлатан вместо гида!..
Эджисто помолчал.
—    Я советую синьоре вначале постоять несколько минут на площади перед собором,— наконец сказал он.— В самом центре, в той точке, где четыре ряда колонн как бы сливаются воедино. Они предстанут перед вами единым полукружием, величественным и вместе с тем непостижимо легким. Я не знаю, как синьора относится к барокко…— Он опять сделал в мою сторону леткий полупоклон.— Не всем по душе эта беспокойная грандиозность, прекрасная, но полная высокомерных преувеличений,— Он улыбнулся.— И все же, мне кажется, из всех творений Бернини колоннада перед собором — лучшее, что он создал! Оттуда же, с центра площади, поглядите на купол. Вы сразу ощутите, как он благороден и прост среди торжества барокко, его роскоши и грандиозности. Это Микеланджело, синьора, это его божественная рука, вы узнаете ее сразу…
Он отодвинул стул и задумался.
—    Когда вы войдете в собор, справа от входа вы увидите скульптуру,— продолжал он.— Перед вами Пиета; Микеланджело создал ее, еще будучи юношей. Обычно все сразу устремляются к статуе святого Петра, но, по моему суждению, в ней нет ничего интересного. Статуя Петра сделана с языческим бесстрастием.— Он пожал плечами.— Всех занимает нога святого, зацелованная грешниками до того, что бронзовая ступня потеряла свою форму. Но камень, обкатанный волнами, тоже становится гладким; это ведь не искусство, синьора, не правда ли… Нет, надо идти прямо к Пиете. Пиета, бессмертная скорбь матери! — Голос Эджисто обрел звучность и силу.— Вглядитесь в нее, синьора, побудьте с ней рядом так долго, как сможете. Мертвый юноша, почти мальчик, лежит на ее коленях; голова его запрокинута; вы ощущаете безжизненную мягкость тела, которое недавно покинула жизнь. Не удивляйтесь, если вам покажется, что губы матери вздрогнули от рыданий. Это — чудо, синьора, чудо, сотворенное резцом юного гения,— Микел-
анджело в ту пору едва ли было многим больше двадцати лет…
Марини торжествующе посмотрел на меня.
—    Блеск, Эджисто, блеск! — сказал он довольным голосом.— Я всегда говорил, что лучшего гида, чем вы, трудно встретить.
—    Благодарю вас, синьор Эджисто,— произнесла я тихо.— Я не забуду вашего рассказа.
Эджисто снова отвесил церемонный поклон и вернулся к своим спагетти.
—    Он умеет жить, не правда ли? — зашептал мне в ухо неугомонный Марини.— Вы видите, он умеет брать от жизни те радости, которые она дает: искусство, вино, благоухание цветов… Уметь брать от жизни радость — это ведь тоже дар, и мы, итальянцы, владеем этим даром…
Он допил вино и покосился на часы. Полногрудая блондинка за стойкой, поймав его взгляд, лениво, одним движением подбородка направила к нам официанта. Марини окинул веселым взглядом ее литую шею и низко открытую джемпером смуглую ложбинку, рассекающую два колеблющихся холма, и послал ей воздушный поцелуй. Блондинка равнодушно отвернулась.
—    Надо идти,— сказал Марини с сожалением.— Пойду искать этих проклятых англичан.
Мы расплатились и двинулись к выходу.
Уходя, я простилась с Эджисто. Он задумчиво тянул из стакана прозрачное вино; лицо его было неподвижно. Услышав мой голос, он встал и поклонился с уже знакомой мне старомодйой вежливостью.
Знойный день был в разгаре, и после прохладного сумрака траттории солнце казалось ослепительным. За оградой цвели огромные красные розы; от зноя они отяжелели, сонно раскрыв лепсстки и источая могучий аромат… У желтых скал вздымалась и опадала неправдоподобно яркая морская синева.
—    Роскошно!—воскликнул Марини, обведя рукою и море и розы, словно это была его собственность.— Самый красивый остров на свете, вы согласны со мною, не правда ли?..
Мы немного постояли у ограды.
Где-то наверху, в проулке перед тесной площадью, белело здание маленькой гостиницы «Эрколано». И, глядя на ее окна, вспыхивающие под солнцем, я вдруг подумала о человеке, который жил в этом доме много лет назад.
Высокая, знакомая его фигура встала перед моими глазами, густые, «моржовые» усы, широкополая шляпа; в ушах снова прозвучал глухой, окающий голос и это покашливание,— о, это покашливание легочного больного!.. Какие стоаницы книг были
здесь написаны, страницы, полные жгучей любви к людям, прозорливого проникновения в их жизнь, в их надежды и потрясения!.. И — бог ты мой! — как страстно можно тосковать о России среди этой утомительной безоблачности и благоухания…
Босоногий мальчишка, размахивая руками, пробежал по тропинке; на площади щебетал и покачивался фонтан. Из ресторана долетел стук перемываемых тарелок, и тут же, как бы не решаясь, хрипло и страстно запела скрипка.
Обернувшись, я вдруг увидела Эджисто.
Он вышел из траттории и сейчас стоял у ограды.
Мир, полный синевы и сверкания, лежал вокруг него. Эджисто стоял, не шевеля ни единым мускулом; лицо его было бесстрастно. Помедлив, он стал осторожно, но довольно уверенно подниматься по тропинке вверх.
—    Он хорошо знает Капри? — спросила я.
—    Капри? — Марини неопределенно пожал плечами.— До-верс делал из него гида, а не проводника, синьора. Зачем было рассказывать ему о Капри? Ну, конечно, он хорошо знает те тропинки и улицы, по которым обычно ходит.
Мы помолчали.
Я следила глазами за Эджисто, который шел среди роз, блеска зелени и золотистого света, шел в полном мраке своей нескончаемой ночи.
Вдруг огромный шмель, вылетев из-за ограды, с размаху ударился о его щеку.
Эджисто резко остановился. Нерешительно улыбаясь, он пожал плечами, словно извиняя собственную слабость. Потом откашлялся, поправил шляпу и зашагал по тропинке вверх.
—    Он по-прежнему работает у Доверса? — спросила я, не отводя от него глаз.
—    О, нет! — рассеянно сказал Марини.— Доверс умер, вилла досталась его сыну. Это порядочный шалопай, он быстро увез все картины в Америку и, говорят, их там продал. Эджисто сейчас делает что-то другое, право, не знаю точно…
Он сощурился от солнца, вглядываясь вперед. Неожиданно лицо его вытянулось.
По дорожке мимо роз прямо к нам шел худощавый длиннолицый человек. Он был одет по американской моде: в спортивной куртке с немыслимо пестрым галстуком, в узких полосатых брюках и рыжих туфлях, похожих на индейские мокасины. Завидев его, Марини весь подобрался, даже брюшко его куда-то исчезло.
—    Это хозяин нашей фирмы,— сказал он мне упавшим голосом и ринулся к нему навстречу.
Едва он подошел, хозяин стал сердито выговаривать ему за что-то. Марини похудел на глазах. Он стоял, понурясь, возле этого длиннолицего франта, который был моложе его лет на пятнадцать, и покорно слушал все то, что хозяин ему раздраженно выкладывал. Очевидно, с богатыми англичанами все оказалось не так-то просто. Наконец хозяин что-то решительно приказал, и бедный Марини, уже полностью забывший о том, что он умеет беспечно жить, побежал, тряся брюшком, вверх по крутой, раскаленной от солнца дороге, побежал с такой прытью, какой я даже не могла от него ожидать.
Мы едва успели проститься.
Я пошла к фуникулеру. Маленький полупустой вагончик проворно пополз вверх.
Оттуда, с площади, обвеваемой ленивым ветерком, увидела я Капри во всей его красе.
Серебристые оливы на склонах дрожали под ветром, легкие купола пиний как бы плыли в золотом прозрачном воздухе. Вдоль тропинок цвели канны, высокие и пурпурные, как пламя. Внизу открывалось море.
Отсюда море казалось не целомудренно-голубым, каким я увидела его с берега, и не густо-синим, каким оно чудилось сквозь кружевной чугун садовых оград. Оно пылало внизу, как лиловое пламя. Могучее, сказочное сверкание слепило глаза. У самого берега волны словно взрывались, рассыпаясь брызгами, легкими, чистыми и белыми, как первый снег. Рокот прибоя сюда не долетал, и можно было только угадывать длинный свистящий шелест, с каким волна уходила назад.
На площади было людно и шумно.
Все столики кафе и баров были заняты. Худенькие и нервные молодые американки с русалочьими глазами покупали в магазинах плетенные из итальянской соломки широченные юбки — самые дорогие из всех юбок; крошечные, легкие, белые шляпки, едва прикрывающие макушку,— самые бессмысленные из всех шляп… Американки были в коротких штанишках, узкий лиф едва прикрывал грудь, на ногах с ярко накрашенными ногтями были надеты римские сандалии. Очень шумные и очень развязные молодые люди в пестрых найлоновых рубашках навыпуск сидели за еголиками, галдели у стойки баров. Пожилые дамы были одеты, как молодые,— в не доходящих до колен штанишках-шортах, с обнаженными тощими спинами. Звучала громкая американская речь, к которой не так-то просто привыкнуть, речь, где слово «босс» произносилось, как «басс», а многие звуки и вовсе не произносились… Щуря русалочьи глаза, худенькие красотки деловито расплачивались за соломенные юбки американскими долларами; вид
у них был такой, словно они могут купить за свои доллары все — даже море внизу.
От площади уходила тенистая улочка. За оградами высокомерно поблескивали зеркальные окна вилл. У ворот сияли медные таблички с надписью «Рта1о»
Виллы казались безлюдными. Лишь по движению отвевае-мых ветром штор, по удару теннисного мяча в саду да по легкой россыпи рояля можно было догадаться, что за оградой идет своя, неизвестная прохожим жизнь.
Я неторопливо шагала вдоль оград. У логика кончилась; в просвете между деревьями снова сверкнуло лиловым пламенем море.
На перекрестке стоял человек.
Он стоял, прямой, как свеча, в темной шляпе, в темном, хорошо отглаженном костюме. Я сразу узнала его квадратные плечи, смуглое, изрезанное морщинами лицо. Он казался неподвижным, прохожие обтекали его, точно камень.
Это был Эджисто.
На его груди висела большая, старательно начищенная металлическая табличка. На ней было написано по-английски:
«Этот человек слеп. Он работал гидом у доктора Питера До-верса. Помогите ему».
ЧУЖАЯ ОСЕНЬ
Этот большой загородный отель, стоящий на берегу залива, засыпал рано. Когда я возвращалась после театра, в коридорах отеля стояла тишина. Бесшумно ступая по толстому ковру, я шагала мимо холодно поблескивающих дверей. Почти перед каждой дверью на полу, носами в коридор, стояли туфли, словно они решили пойти погулять, пользуясь сном своего владельца. Рядом с туфлями на полу возвышались цветы, вынесенные на ночь из номера. Сонный и теплый аромат вянущих роз смешивался с запахом натертых полов, хорошего мыла, туалетной воды — чинными запахами чистоты.
Отель спал.
Лишь иногда вместе со мною в лифте поднималась старая американка в вечернем платье, с желтыми плечами, на которые была накинута меховая пелерина. В подкрашенных мочках ушей сверкали бриллианты пугающей величины. Вместе с нею входил высокий негнущийся человек с седыми волосами и кирпично-румяным лицом. Молча, не произнося ни одного
слова, они стояли рядом со мною в лифте, наполнив его теплом нагретого меха, запахом духов и сигарет. Я выходила на третьем этаже, а они возносились куда-то вверх, оба молчаливые, сверкающие и неподвижные, точно монументы.
Я просыпалась ранним утром: в чужой стране мне не спалось. В коридорах по-прежнему стояла тишина. Но паркет был уже натерт, а начищенные до зеркального блеска туфли стояли носами к дверям. Немолодая горничная в потрескивающем крахмальном переднике желала мне доброго утра и уплывала по коридору дальше.
Как бы рано ни приходила я завтракать, в кафе отеля уже были заняты два столика.
За одним из них восседали чопорная няня в чепце с лентами и двое близнецов: белокурые девочки в клетчатых платьицах. За другим столиком завтракала худенькая женщина с короткой стрижкой, одетая в строгий серый костюм и найлоно-вую блузку — туалет деловых женщин. Я никак не могла определить ее возраст. Большей частью она выглядела молодо. Иногда же в ее лице как бы что-то смещалось, возле глаз проступала желтизна, углы губ утомленно опускались… Но пока я вглядывалась в это постаревшее и подурневшее лицо, в нем снова происходила неуловимая перемена, и передо мною опять сидела моложавая, хорошо одетая дама, перелистывающая утренний выпуск газеты с деловитостью биржевика.
Обычно она выпивала чашку кофе, съедала два поджаренных ломтика хлеба с апельсиновым джемом и спускалась вниз, чтобы ехать в Стокгольм.
Так было и на этот раз.
Когда я вошла, она уже кончала свой завтрак.
Клетчатые одинаковые девочки повернули ко мне головы с белокурыми косичками и сказали в унисон:
— Гуд мо-нин…
Мы уже успели познакомиться и даже гуляли однажды вдоль берега залива, и я уже знала, что девочек зовут Пэгги и Лиззи, они приехали из Англии вместе с няней-датчанкой.
Поздоровавшись с ними, я села за столик. Дама в сером костюме допила кофе, провела по губам палочкой помады и вышла из кафе.
Вскоре ушла и я.
У калиток чинно, как часовые, стояли оставленные молочником бутылки молока. По пустынному шоссе проехала на велосипеде молодая женщина в жакете с капюшоном; впереди нее, на креслице, прикрепленном к велосипедной раме, сидел сердитый маленький мальчик.
Пэгги и Лиззи, обе крайне деловитые и озабоченные, про-
шли в глубь аллеи, держа в руках мячи; за ними, тяжело ставя ревматические ноги, торопилась няня с развевающимися лентами на чепце.
От залива шел осенйий, тусклый блеск. Впереди толпились клены, пылающие, точно факелы. Осень шагала по земле Швеции, одетая так же пышно и хрупко, как в лесах Подмосковья. Но каменистые шхеры, валуны среди кустарника, запах незнакомых трав, тяжелый всплеск лебедя в озерных камышах — все было непривычным.
Подъехал автобус. И вот уже остались позади берег залива, вереск на песке, клетчатые близнецы, шагающие по аллее, прилежно размахивая мячами…
Автобус мчался по улицам города в грозно шелестящем потоке машин, в котором, как стрекозы на реке, отважно вились велосипеды.
Мы пролетали мимо площадей, где вздымали бронзовых коней давно усопшие короли, мимо набережных с сиротливо покачивающимися голыми яхтами, мимо универмагов с плывущими в глубине эскалаторами, на которых чинно и безмолвно стояли покупатели…
И вдруг улицы как бы распахивались, открывая бульвар. Там было пустынно и тихо. На скамейках отдыхали пожилые господа; белки с идиллической доверчивостью прыгали к ним на плечи, выпрашивая орешек. Кленовый лист задумчиво слетал с ветви, но тут же сторож — солидный и важный человек с лицом банкира — устремлялся к нему, размахивая метлой. И снова на гравии дорожек сияла пронзительная чистота.
Не успевала я разглядеть все это, как автобус мчался дальше, пока, взвизгнув тормозами, не замирал у светофора.
Теперь из окна было видно, как пешеходы перебегают дорогу. Рядом с кокетливой дамой, державшей на поводке дрожащую голую собачку, плыла полная монахиня с проворными глазами, в темном одеянии и огромном белоснежном головном уборе.
Но светофор вспыхивал зеленым светом, и все оставалось позади.
И снова мелькали улицы, набережные, здания банков, дворцы с их нежилой тишиной и ласточками, вьющимися над шпилем… Я выскочила из автобуса и свернула в переулок, решив отправиться дальше пешком.
Значительно позже, чем следовало, мне стало ясно, что я заблудилась.
Третий раз подряд я попадала на одну и ту же площадь, к витрине, где томились три манекена, кутая в трикотаж пластмассовые плечи и вперяя в прохожих отрешенные глаза.
Казалось, давным-давно я должна была выйти на набережную, попасть к замку, где в этот час обычно происходит смена караула и солдаты в белых касках и белых гетрах маршируют по дворцовым камням, как маршировали и триста лет назад. Но снова и снова я блуждала среди незнакомых домов и, как заколдованная, выходила к витрине с тремя манекенами.
—    Что за чепуха! — сердито сказала я вслух.
Женщина, разглядывающая витрину, обернулась.
Я увидела серый костюм, тонкую шею, охваченную воротничком блузки, щеки, тронутые пылающими коричневатыми румянами… Это была моя утренняя соседка в кафе.
—    Могу ли я помочь вам? — сказала она по-английски ту учтивую, ни к чему не обязывающую фразу, которую говорят в этой стране приезжим многие, от полицейских до благовоспитанных школьников.
—    О! — смущенно вздохнула я.— Не скажете ли, как пройти к замку?
Женщина молча смотрела внимательными блестящими глазами.
—    Вы русская? — неожиданно спросила она и покраснела.— Ну конечно же, русская! — сказала она, не дожидаясь ответа.— Как я сразу не догадалась! В отеле мне давно сказали, что приехала дама из России. А я не сообразила, что вы и есть эта русская дама… О мой бог!
Она продолжала смотреть на меня, приветливо улыбаясь. Ее костюм, манеры, отличный английский язык — все говорило о том, что передо мною хорошо воспитанная женщина, много ездившая по свету, умеющая быть любезной… Вблизи она показалась мне даже более молодой, чем тогда, когда я видела ее в отеле, но по-прежнему я не могла бы точно определить ее возраст.
—    Какая неожиданность! — вдруг сказала она по-русски и даже засмеялась от удовольствия. Очевидно, ей было приятно произносить русские слова.— О, какая приятная неожиданность! Могла ли я думать, что буду иметь сегодня такую милую встречу?
Глаза ее сияли радостью. Маленькой рукой в перчатке она придерживала замшевую сумку, похожую на бочоночек. Шея у нее была слабая и тонкая, но руки казались крепкими, жестикуляция энергичной. Женщина продолжала говорить, с явной радостью вслушиваясь в звучание русской речи.
Но, милые мои, как удивительна была эта русская речь!
В ней совершенно отсутствовала та спокойная свобода обращения с родным языком, которая позволяет, то ошибаться, то заикаться в поисках нужного слова. Это был язык учениче-
ского перевода, механически-оживленный, с деревянной четкостью интонаций.
Я так изумилась, слушая его, что даже не сразу поняла, о чем говорит моя собеседница.
—    Могу ли я получить удовольствие проводить вас? — спрашивала она с очаровательной улыбкой.— О, это не затруднение для меня, а только приятно! Нам предположительно по пути. Мы можем направиться вместе, не правда ли?
Я поблагодарила, и мы пошли рядом.
Начался разговор — незначительный, легкий разговор случайных попутчиков. Я рассказала, что приехала в Швецию три недели назад, побывала и в Мальме, и в Гётебсрге, и в провинции Вермланд; спутница спросила, понравилась ли мне здешняя прирсга, и я ответила, что пейзажи Швеции прекрасны. От спутницы моей я узнала, что она русская, дочь инженера-металлурга. Из России она уехала в шестнадцатом году, во время первой мировой войны. У нее начался процесс в легких — родители увезли ее на курорт за границу…
Продолжая разговаривать, мы благополучно миновали площадь с тремя манекенами и вышли к мосту. Теперь я уже знала дорогу: здесь я бывала не раз. Но моя новая знакомая по-прежнему шла рядом, оживленно разговаривая.
—    Разве мы знали, что за горе будет встречать нас за границей? — говорила она, качая своей кудрявой головкой.— Бедный отец скончался. Разрыв от сердца, как это называют… Я думала, мать навсегда потеряет рассудок… Отец оставил небольшие сбережения в банке — Лионский кредит, вы, конечно, знаете… Мы много путешествовали по Европе. Там спустя годы я встретила своего будущего мужа…
Она замолчала. Ее глаза сощурились, и я отчетливо увидела в их углах веера морщинок. Но тут же она снова широко раскрыла глаза, и морщинки исчезли.
—    О, я разговорилась, как школьная девчонка! — сказала она и засмеялась.— Быть может, вам вовсе не интересно это слушать? Но мне так приятно иметь беседу с человеком из России…— Она искоса, уголком глаза взглянула на меня.— Если вы не очень торопитесь…— проговорила она нерешительно,— мы могли бы немножко посидеть в кафе. И поболтать. Тут небольшое кафе за углом, в нем довольно уютно… У вас есть несколько свободного времени?
В кафе, куда мы вошли, было почти пусто.
Подозвав официантку, моя спутница начала заказывать завтрак.
Делала это она серьезно, обстоятельно, и склонившаяся к ней официантка — строгая блондинка с фарфоровым лицом —
тоже была исполнена серьезности. Пока я блуждала по улицам, очевидно, наступил час второго завтрака, а я уже знала, что здесь этот час соблюдают свято.
—    Вы не возражаете против креветок? — озабоченно спросила моя спутница.— Их не все любят, я знаю… А как вы относитесь к паштету из дичи?
Я заверила ее, что готова есть все, что угодно.
Наконец официантка ушла с заказом, и моя спутница, легко вздохнув, принялась стягивать перчатки со своих маленьких рук. И по тому, как привычно разложила она свою сумку и перчатки, как удобно уселась, облокотившись, как обвела взглядом постепенно заполняющийся зал, было ясно, что в любом кафе она чувствует себя дома.
—    Мне приходится много разъезжать,— сказала она, словно угадав мои мысли.— В каждом городе новые отели, кафе, рестораны… А я привыкаю к месту, как кошка. Но что поделаешь? Работа! — Улыбнувшись, она пожала плечами.
—    Вы давно в Швеции? — спросила я.
—    После свадьбы я переехала к родителям мужа. Они жили в Эскильстуне, вы знаете этот город, конечно? Ну вот, с той поры я тут…— Она вздохнула.— В нашей семье женщины рано вдовеют, печальная примета, не правда ли? Муж умер, я одна воспитала дочь. Сейчас моя Соня учится в колледже.— Женщина улыбнулась, на ее щеках заиграли ямочки.— Вы б ее видели!— сказала она.— Хороша, точно фея! В свои шестнадцать лет командует взрослыми мужчинами, как хочет. Поклонников у нее уйма! Мной она тоже командует, должна сознаться… Но что поделать! — Она развела руками.
В кафе слышался негромкий, учтивый говорок: все столики уже были заняты. Креветки аппетитно розовели под листками молодого салата. Моя спутница жалобно посмотрела на них.
—    В моем возрасте опасно полнеть…— сказала она, сделав огорченную гримаску.— А я так люблю креветки!..
На улице стало людно, мимо окон непрерывным потоком шли прохожие. Торопились на завтрак служащие, бежали куда-то школьницы, улыбаясь детскими, пухлыми губами, по-взрослому умело обведенными сиреневой помадой… Моя спутница задумчиво положила себе на тарелку немножко паштета.
—    А где вы работаете? — спросила я.
—    Я служу в конторе господина Якобсоона. Фирма Олаф Якобссон, вы, наверное, слыхали? Лучшие трикотажные фабрики! — В голосе моей собеседницы прозвучала почтительная гордость.— На предприятиях фирмы Якобссон вы можете приобрести все, что хотите,— от найлоновых чулок до платья из трикотина,— произнесла она профессиональной, отчетливой ско-
роговоркой.— Что может быть элегантней, чем трикотажное шерстяное платье? — Тут моя собеседница молитвенно подняла к небу глаза.
Передо мной вдруг всплыла витрина и три надоевшие мне девицы, с неживой элегантностью обряженные в платья из трикотажа. На ярлычках был отпечатан вместо марки пингвин и стоял росчерк: «Якобссон». Так вот откуда я знаю эту фирму!
—    Модели фирмы Якобссон отправляют даже в Париж, да, да! — серьезно сказала моя новая знакомая и прибавила вполголоса, тоном заговорщицы: — Трикотаж — это сейчас большая мода! Мне приходится много ездить по делам фирмы: господин Якобссон поручает мне представительство…—продолжала она.— Главным образом я посещаю скандинавские страны. Но в этом году я была и во Франции! Господин Якобссон меня очень ценит. Он доверяет мне очень, очень серьезные деловые поручения! — с достоинством и значительно произнесла она.— Господин Якобссон вполне уверен в моей преданности интересам фирмы.
Она умолкла и поправила свои каштановые локоны. Щеки ее порозовели, Говорила она быстро, почти не останавливаясь, задавала вопросы и тут же сама себя перебивала, а когда обращалась ко мне, я видела, как возбужденно блестят ее глаза. Худенькая ее фигурка казалась хрупкой; все вещи на ней были хорошие, подобранные со вкусом, вероятно, привезенные из Парижа…
«Что-то в ней есть жалкое все-таки…» — вдруг подумала я.
—    Так приятно вспомнить свое детство, не правда ли? — щебетала моя новая знакомая, подняв круглые бровки.— Я хорошо помню Петербург, мы часто бывали там с мамой. Но постоянно мы жили в Москве, отец работал на заводе Гужона. А перед войной отца пригласил на свой завод Юз, и мы всей семьей переселились туда. Вы бывали там, в области Войска Донского?
—    Как вам сказать…— ответила я не совсем уверенно.
Спутница моя вспоминала совсем другую Россию, которой
я не помнила и не знала.
—    Как бежит время! — вздохнула женщина.— Вот уже моей Соне шестнадцать…
—    А что собирается делать ваша дочь после окончания колледжа? — спросила я.
—    О, господин Якобссон обещает, что со временем примет Соню в свою контору. Это будет превосходно! Соня очень нравится господину Якобссону. Он говорит, что из нее выйдет настоящая {ешгпе сЫс Это мило с его стороны, не правда ли? —
1 Шикарная женщина.
сказала она, щуря глаза, словно отгоняя от себя какое-то видение.
И мне вдруг в первый раз показалось, что в голосе ее прозвучала скрытая тревога.
Я внимательно посмотрела на нее. Но женщина, полуотвернувшись, глядела в окно.    \
Вдали виднелся каменный Орфей; окруженный завесой фонтанов, он поднимал свои руки к солнцу. Мимо окон кафе, обнявшись и не глядя на прохожих, прошли влюбленные — девушка в узких брюках, с волосами, прямыми и длинными, как у пажа; широкоплечий юноша в клетчатом свитере… Тревожно шурша и тесня друг друга, по неширокой улице двигался бесконечный поток машин. Было непонятно, куда стремятся все эти машины, куда торопятся сидящие за рулем элегантные дамы в шляпках и перчатках того же цвета, что и крылья автомобиля, в мехах, с плюшевыми тиграми, развалившимися на заднем сиденье… Вдруг стало душно, захотелось пить; от мелькания машин разболелась голова.
Моя спутница продолжала задумчиво смотреть в окно.
Встрепенувшись, она вынула из сумочки пудреницу и провела по лицу большой розовой пуховкой, словно смыла с лица задумчивость. Большие ее глаза с торчащими ресницами были широко раскрыты, это придавало лицу немного кукольное выражение. «Видно, немало ты, милая, потрудилась, пока выучилась так смотреть! — подумала я не без досады.— Каждое движение продумано, ничего не скажешь…»
Я поискала глазами фарфоровую официантку. Моя соседка, наклонив голову набок, бросила на меня быстрый взгляд.
—    Мне бы так хотелось, чтобы вы посетили мой дом! — сказала она.— Это всего несколько часов езды отсюда. Маленький модный текстильный городок,— вы, быть может, знаете… Я хотела бы, чтобы вы вкусили у нас обед. Например, в субботу. И познакомились с моей Соней. Так приятно иметь встречу с человеком из России…
—    Видите ли, сегодня вечером я уезжаю… Так что, к сожалению, не успею побывать у вас.
—    Уезжаете? О, как жаль! — Женщина покачала своей кудрявой головкой.— Вы едете путешествовать дальше? Вероятно, в Норвегию и Данию?
—    Нет… Я возвращаюсь домой, в Советский Союз.
Наступила пауза.
—    Домой…— повторила женщина растерянно.— Домой! — сказала она почти беззвучно, одними губами.— Да, конечно, я понимаю… Когда же вы будете в Москве?
—    Дня через три, вероятно…
—    Дня через три! — повторила она, как эхо.— Через три дня вы будете в Москве!..
Она хотела еще что-то сказать, но лишь перевела дыхание. Расплатившись, я встала.
—    Прощайте! — сказала я, протягивая ей руку.— Желаю вам счастья.
Женщина молчала, не поднимая головы.
—    Прошу вас,— наконец проговорила она тихо.— Посидите еще немного! Ну, хотя бы несколько минут…
Достав из сумки сигарету, она закурила.
—    Кофе! — коротко сказала она официантке.— Только покрепче, пожалуйста.— Она подняла на меня глаза.— Ну, останьтесь еще немного…— проговорила она почти с мольбой, и я снова села за столик.
Теперь мы обе молчали. Принесли кофе, и мы пили его, не произнося ни слова. Спутница моя смотрела перед собою, сощурив глаза и о чем-то сосредоточенно думая. Я не мешала ей.
—    Простите меня,— наконец сказала она.— Все это может показаться вам странным… И мне не так легко объяснить вам. Ведь я первый раз сижу вот так, запросто, с человеком, приехавшим оттуда…
Она хотела что-то добавить, но только махнула рукой.
—    Конечно, это смешно, рассказывать свою жизнь при случайной встрече…— сказала она устало.— Откровенность за чашкой кофе недорого стоит. Я это понимаю. За столько лет я отлично выучилась говорить не более, чем положено в соответствующих обстоятельствах. И, может быть, именно поэтому…
Кафе постепенно пустело. Завитые девицы, бесшумно ступая на высоких каблуках, убирали посуду.
Женщина закурила вторую сигарету. Движения ее стали резкими, жесткими…
—    Мой отец был очень хорошим человеком,— сказала она отрывисто, как бы выдохнув эти слова вместе с табачным дымом.— И ои был настоящий русский, он любил свою страну. А мать в доме называли «птичкой»,— я помню это с детства… Она так и пропорхала всю свою жизнь, до седых волос. Она никого не любила, кроме себя, хотя и утверждала, что любит меня до безумия. Но, если бы она меня любила, разве так построила бы она мою жизнь? После смерти отца надо было немедленно вернуться в Россию, домой. Я была девчонкой, что я могла решать? А мы ездили вместо этого в Ниццу, в Монте-Карло, в Париж. Каждую неделю другие отели, другие счета от портных… Мать опомнилась только тогда, когда все деньги, оставшиеся после отца, были прожиты.
Женщина помолчала.
—    Надо было устроить мою судьбу,— сказала она, пожав плечами.— Я вышла бы замуж за любого, только б уйти из дома. Мой муж оказался хорошим, честным человеком, ничего дурното не могу о нем сказать. Но не дай вам бог узнать когда-нибудь, что такое одиночество, когда живешь с человеком вдвоем…
Она отвернулась.
Передо мной сидела совсем не та женщина, которую я видела и как будто узнала раньше: это говорил какой-то незнакомый мне, печальный, растерянный человек с голосом моей прежней собеседницы. А ведь еще совсем недавно казалось, что эту женщину я вижу до дна души, и душа-то невелика, с ее американизированной деловитостью и равнодушным холодком…
—    Вот так мы и жили,— сказала она отрывисто, продолжая глядеть в окно.— После смерти мужа я заменила в доме мужчину: надо было зарабатывать на жизнь, помогать матери, растить дочь… К счастью, от отца я унаследовала умение трудиться.— Она невесело усмехнулась.— Но не думаю, чтобы он желал мне такой судьбы…
Она закурила новую сигарету и села в кресло удобней, заложив ногу за ногу.
—    Как бы вам объяснить…— проговорила она. ^уть сощуренные блестящие глаза глядели прямо на. меня, но мне почему-то показалось, что женщина меня не видит.
В кафе вошла худая высокая дама, чинно уселась за столик и заказала кофе. Мимо окон, заложив руки за спину, прогулочной походкой прошел полицейский. Седой представительный господин с белым платочком в кармашке покупал в уличном киоске газеты, учтиво не глядя на лежащие рядом яркие обложки с изображением обнаженных красоток.
Моя собеседница ничего не замечала.
—    Как бы вам объяснить…— повторила она, по-прежнему смотря на меня.— До господина Якобссона я работала на предприятии, где он был компаньоном. Потом он открыл собственное дело. Но, в общем, это было одно и то же. Все мои сослуживицы казались мне похвжими друг на друга — хорошо причесанные, хорошо одетые, деловые женщины, для которых умение учтиво улыбаться было так же обязательно, как и железная преданность интересам фирмы. Однако очень скоро я стала такой же, как они. Из меня быстро вытряхнули все, что отличало меня от других. О, это делается очень просто! Господин Якобссон хорошо платит своим служащим, но не любит
платить зря: ему нужны хорошие служащие. Если я в чем-нибудь допущу маленькую ошибку, он может сделать вот так…
Женщина согнула коленку, обтянутую дымчатым чулком, и, показывая, как именно господин Якобссбн поступит с неугодным ему работником, сделала коленкой то непереводимое движение, которое, тем не менее, толкуется на всех языках мира совершенно одинаково.
Тряхнув локонами, она засмеялась быстрым невеселым смехом.
—    Я все время тороплюсь, все время стремлюсь чего-то добиться…— сказала она с горестным изумлением.— Но чего добиться? Я не должна отставать от других, от людей моего круга. И я делаю это ради дочери. Из одной квартиры я стремлюсь переехать в другую, в лучшем районе. Купив обстановку, я через некоторое время должна сменить ее на другую, более современную. Выходят из моды платья, выходит из моды мебель, на все это нужны деньги и деньги, надо торопиться, нельзя отстать от других. И так все время, как на перекладных… И этот страх перед будущим… Если бы вы знали, как я устала! Бог мой, я не стыжусь вам в этом сознаться!..
Она помолчала.
—    Я живу в стране, которая не воевала около ста пятидесяти лет,— проговорила юна тихо.— Это было и тогда, когда моя родная страна переживала одну из самых страшных войн, какие знал мир. Что из того, что я не спала по ночам, думая об осиротевших детях? На чашках весов это ничего не весит…
Женщина испытующе поглядела на меня.
—    Вы молчите, и я понимаю вас,— сказала она.— Что вы можете сказать мне? Упрекать? Советовать? Через десять минут мы с вами простимся и, вероятно, никогда больше не увидим друг друга. Но я хочу вам сейчас сказать о том, что меня особенно мучит…— Она покачала головой.— У меня было одно оправдание своей жизни: я делала все для счастья дочери. Я трудилась, чтобы у нее были платья, комфорт, деньги… А сейчас мне иногда кажется, что ей, кроме этого, ничего в жизни не нужно,— сказала она шепотом.— И меня охватывает страх. Пустое, бездумное довольство разъело ей душу, как ржавчина. Я кажусь моей дочери старомодной, сентиментальной. Мои поучения ее смешат. Она не знает своей родины, не любит родного языка. Бог мой, я мечтала о ее счастье и упустила ее душу! — сказала она с отчаянием.— Когда я думаю об этом, я боюсь сойти с ума…
Она глубоко вдохнула воздух.
—    А ведь мне надо было сделать только один шаг — и все могло быть иным…— произнесла она почти беззвучно.— Почему
же у меня не хватило для этого решимости и воли? Да и нужна ли я сейчас своей стране, я, которая не была с нею в тяжкие годы, не страдала вместе с ней, не трудилась для нее?..
—    Послушайте…— начала я. но она не дала мне докончить.
—    Не надо,— почти резко сказала она.— Не надо, прошу вас!
Она посидела несколько минут молча, продолжая смотреть
перед собой. Потом медленно поднялась с места.
За нею встала и я.
На улице было тепло и влажно. С бульвара повеяло запахом палых листьев — царственным и печальным запахом осени.
—    Прощайте…— сказало, женщина глухо, протягивая мне руку.— Счастливого вам пути.
—    До свидания! — мягко ответила я.— Может быть, мы с вами еще встретим друг друга…
Женщина молча долго смотрела на меня. Потом крепко пожала мне руку и медленно пошла по улице.
Я глядела ей вслед.
Было видно, как она пересекла площадь. Плечи ее опустились, походка стала тяжелой. Это шел пожилой человек; только сейчас было понятно, какого труда стоит этой женщине моложавая, упрямая осанка. И даже элегантный костюм, дорогая сумка, розовый жемчуг на тонкой шее — вое это показалось мне сейчас на ней чужим, нарочитым, за всем этим я видела существо слабое, одинокое, неприкаянное.
У светофора ее окликнули.
Высокая красивая дама, приложив рупором ко рту розовые ладони, проворковала: «Тиу-тиу»,— подражая сигналу автомобиля.
Моя собеседница обернулась на этот звук. Ее знакомая стояла, беззаботно улыбаясь, и махала ей рукой.
И тотчас же женщина, сделав усилие, распрямила плечи, разогнула спину — вся подобралась, словно в ней развернулась какая-то пружинка. Помахав в ответ рукой, она улыбнулась безжизненной улыбкой и пошла своей обычной, быстрой, упругой походкой через площадь.
Через минуту я потеряла ее в толпе.